— Проходи, садись, — сказал Блейк, указывая на стул напротив.
Из упрямства я стала сопротивляться.
— Я лучше постою. Насиделась.
— Это правда?
— Да, — напряженно ответила я. — Мне захотелось прийти и посмотреть, каково состояние Джеффа. Он… у него никого больше нет.
Блейк откинулся в низком кресле и подложил руки под голову.
— О, понятно. Теперь он стал объектом твоей заботы, да? Неудивительно, что ты изображаешь здесь из себя Флоренс Найтингейл.[4]
— В каком смысле?
Мне повезло, что я стояла спиной к свету, так как кровь бросилась мне в лицо.
— Это в твоем духе, не так ли? Что-то случается со знакомым тебе человеком, и тебе обязательно надо помочь.
Я хмуро смотрела на Блейка.
— Например?
— Например, твое скромное участие в деле твоего брата.
Он достал из-под кресла газету, которую читал его коллега. Это оказался таблоид с жирными черными заголовками. С того места, где я стояла, мне удалось прочесть шапку, раскинувшуюся на разворот: «ТРАГЕДИЯ УЧИТЕЛЬНИЦЫ: „Я НАШЛА ДЖЕННИ, НО НЕ СМОГЛА НАЙТИ СВОЕГО БРАТА“». И рассмотреть фотографию под ним: крупным планом мое лицо, у школы, повернутое от камеры, лоб нахмурен.
— Когда ты собиралась рассказать нам об этом? — спросил Блейк, протягивая мне газету.
Я как во сне оторвалась от окна и прошла по комнате за газетой. Проклятая Кэрол Шэпли. Она и в самом деле сработала очень быстро, если от интервью до напечатанной страницы прошло так мало времени. Вот тебе и сочувственная история.
Слезы мешали говорить опечаленной Саре Финч, когда она рассказывала мне о том, как нашла тело своей любимой ученицы. Знакомая с трагедией не понаслышке, она в свое время испытала боль утраты. «Я знаю, что должна чувствовать семья Дженни, — плакала она. — Но у них хотя бы есть тело, которое они могут похоронить».
— Я этого не говорила, — пробормотала я, в основном для себя, стремительно пробегая глазами статью. Здесь было все: исчезновение Чарли, мамин нервный срыв, папина смерть, смерть Дженни, — но история стала практически неузнаваемой, гладко изложенная, разделенная для алчного читателя на легкоусвояемые абзацы. Я дошла до третьей страницы, где рассказ перетекал в догадки о случившемся с Дженни и в то, что Кэрол выдавала за мои благие пожелания родителям Дженни. («Я надеюсь, они останутся вместе, поддерживая друг друга. Они преодолеют это, но никогда не забудут».) Прочитав последние строчки, я на секунду прикрыла глаза. Мне не требовалось читать это снова — вероятно, я смогла бы процитировать статью наизусть слово в слово, — но я вернулась к началу и смотрела, не различая слов. Мне не хотелось, опустив газету, встретить пристальный взгляд, который, я знала, направлен на меня.
— Прошу прощения, я ничего не сказала о своем брате, поскольку не думала, что это как-то связано, — наконец произнесла я, садясь и для удобства обхватывая колени руками.
Брови Блейка взлетели.
— В самом деле? Я был бы не против узнать об этом раньше средств массовой информации. Кстати, как ей стало известно об этом?
Без всякого выражения я рассказала ему о Кэрол и ее настойчивости. Я объяснила: в тот момент мне показалось, что у меня нет другого выхода, кроме сотрудничества с ней.
— Она мне солгала, — сказала я, щелкая ногтем по раскрытой газете. — Она обещала не использовать мою новую фамилию или любые сведения, по которым меня можно будет узнать. Вот почему это не постановочная фотография. Я не знаю, когда сделан этот снимок. Вероятно, когда все они выстроились за школьной оградой, на следующий день после того, как нашли Дженни.
— На следующий день после того, как ты нашла ее, — подчеркнул Блейк.
Я подняла на него глаза.
— И что?
Он не ответил прямо, просто сердито посмотрел мимо меня.
— Послушай, — сказала я, снова горячась, — не обманывайся, думая, будто во всем этом есть что-то еще, кроме совпадения. Я никому не говорила о Чарли. Я вообще о нем не говорила. О таких вещах не упоминают походя в разговоре, тебе не кажется? И я не могу ожидать, будто другие люди так уж близко к сердцу примут исчезновение моего брата и то, что я так и не смогла это пережить. Это случилось. Я росла, и мне приходилось жить с этим, как, впрочем, и теперь, с той лишь разницей, что сейчас большинство людей либо не помнят, либо им все равно. Поэтому хотя бы переживать свое несчастье я могу без свидетелей? Я привыкла загонять все в себя и даже не представляла, как могу с кем-то поделиться. Скрывать это стало для меня естественным.