— А почему вы думаете, что воздух может гнить? В окружающей атмосфере не заметна какая-нибудь порча. Как раз очевидна ее чистота, достаточно подышать ею.
— Да вы слушайте, что я говорю. Вы же знаете о моих наблюдениях за звездами, не так ли? — Он сделал загадочный жест рукой. — Так вот. Ровно пять лет назад, двадцать четвертого марта тысяча триста сорок пятого года при помощи моих линз и астролябий я мог наблюдать в созвездии Водолея соединение Юпитера, Сатурна и Марса, что с начала времен всегда совпадало с несчастьями и эпидемиями, опустошавшими мир. Это сочетание планет и повредило чистоту эфира, оно и вызвало пришествие чумы. Только это и ничто другое является причиной данного несчастья. Не сомневайтесь!
— Магистр, я не сомневаюсь в отношении эфира, сейчас не время предаваться спорам, но считаю, что механизм этой патологии надо искать в живых существах, которые по неизвестным нам причинам передают друг другу эту болезнь, — настаивал на своем Яго.
— Почитайте Авиценну, и вы убедитесь, сколь вы не правы, — бросил советник.
— Единственное, в чем можно быть уверенным, это в том, что эта напасть находится прямо перед нами. — Яго указал на больных. — Да хранит нас Бог.
Ректор Сандоваль, неспособный продемонстрировать хоть какие-либо медицинские познания, убеждал капитанов галер и альгвасилов держать больных в строгом карантине, не пускать к ним родных, которые уже просили перевезти заболевших в город, чтобы лечить их язвы или же похоронить.
— Настоящее проклятие Бога сказалось на этих несчастных, — тихо говорил дон Николас в кругу медиков. — Медицина мало может противопоставить каре за людские грехи. Тем не менее мы будем делать кровопускания и смачивать язвы шалфеем, однако никто с этих лодок не должен сойти на землю, вы отвечаете за это перед законом — под страхом виселицы.
— Вот видите, — сказал Церцер, снова обращаясь к Яго. — Вы считаете, что зараза передается с помощью живых существ, я вижу причину в небесных сферах, а наш декан, напротив, утверждает, что болезнь является следствием гнева Создателя. И мы еще будем кичиться нашей наукой?
Чумных арбалетчиков в камзолах, пропитанных потом, била дрожь и мучила жажда, они лежали между снастей, над ними роились мухи. Яго убедился, что у всех жар и воспалены железы под мышками и в паху, многих тошнило, отчего на палубе стояла дикая вонь, большинство молило о смерти, задыхаясь и харкая кровью прямо на месте — у них недоставало сил вставать к умывальным тазам. У многих кожа прорывалась кратерами потрескавшихся темных прыщей — признак близкой мучительной и неминуемой смерти. Сандоваль приказал зажечь сандаловые благовония и начать отпевание умерших.
Яго прикрыл нос и рот платком, на руки надел фетровые перчатки, методично обошел самых тяжелых больных, вскрывая им гнойники, всем давая снадобье, составленное им здесь же из армянского шалфея, лекарственной кашки и некоторых других компонентов, которое больные пили с жадностью в надежде на чудесное спасение. На берегу появились костры, в которых сжигали одежду, тюфяки и перевязочные материалы, а также была вырыта яма, в которой похоронили первых умерших. Яго хотел как можно раньше вернуться в город, чтобы предупредить друзей, в первую очередь Субаиду, Фарфана и Ортегилью, и даже посоветовать им покинуть город, поскольку понимал, что медицина здесь бессильна, а перспективы начинающегося бедствия непредсказуемы.
— Всего за неделю их тела превратились в гниющее месиво. Настолько ужасны проявления этой дьявольской болезни? — спросил Исаак.
— Друг мой, через несколько дней мы увидим здесь настоящий ад, — ответил Яго. — Чума пройдет по всей стране как Господь посреди Египта, поражая всякого первенца в земле Египетской. Чумное дыхание проникнет под двери, перекинется через стены, отравит самые укромные источники, им будет насыщен воздух и сущности людей по капризу провидения. Ты, кто-то другой, я — все мы можем попасть под эту косу.
Густые клубы дыма поднимались в ясное небо, грозная новость о приходе эпидемии распространилась мгновенно, паника овладела городом, его ворота закрылись для всех, кто мог явиться сюда извне. За неделю до Пасхи, в праздник Входа Господа в Иерусалим, все замерло в ожидании, отовсюду слышались лишь жалобные стенания:
— Чума отравляет воздух Севильи! Костлявая завладеет нашими телами на потребу червям! Смилуйся над нами, Господи!
Охваченные горьким предчувствием, словно яд тысяч змей уже растекся по колодцам и ручьям, горожане все-таки надеялись, что несчастье пройдет мимо, однако неделю спустя, заскрипев, открылась калитка в воротах Ареналя, привлекая внимание испуганных жителей по соседству, которые жгли шалфей и розмарин перед своими дверьми. Из калитки возник гонец, раздались сигналы трубы и барабана. Его сопровождал копьеносец. Они преодолели расстояние от Гибралтарского лагеря до Севильи, чтобы донести краткую и катастрофическую новость. Народ высыпал на улицу и, онемев, слушал известие о несчастье, болью отозвавшемся в сердцах: «Король Альфонс Одиннадцатый умер. В Святую пятницу он предстал перед Божьим судом. Его не сломили ни назарийцы, ни враги Христовы, сломила „черная смерть“. Молитесь за упокой его души».
— Если Бог вырвал у нас нашего короля, что же тогда ожидает нас самих? Скольких из нас погубит эта страшная напасть? — И из уст ужаснувшегося люда послышалось «Отче наш». Славословия и «аллилуйя» сменились молитвами об усопших, а радости — горестями.
Малые дети, не понимающие трагедии, смотрели кругом наивными глазами и с удовольствием маршировали под бой военного барабана по дороге в Сан-Клементе, где новость была передана королеве Марии. Вскоре город покрылся траурными флагами, с башен свешивались фиолетовые штандарты.
Яго в ту ночь потел, со лба даже капало прямо на письменные принадлежности. Заточенное гусиное перо чуть не прорывало пергамент, на котором он описывал чувства, продиктованные его озабоченной и изболевшейся душой:
Мы все ближе к ужасному библейскому наказанию, ужаса которого эти люди еще не знают. В жаркие дни лета количество заболевших увеличится во много раз, и ничто не остановит эпидемию; как и следовало ожидать, клерикалы подняли на щит фанатизм и указывают на Бога как на высшего судию, а на евреев — как на причину людских несчастий. Смешивают добро со злом, чтобы извлечь пользу из того и из другого. Организуют моления и покаяния в честь святого Роке, покровителя чумных, уже начались изгнания бесов, клянут евреев из Альхамы как врагов религии.
Народ искренне, без всякого лицемерия, скорбит по своему королю, боясь его наследника. За войной последует чума, за ними по пятам идет голод, беспокойство людей растет. В этих королевствах давно привыкли к несчастьям и болезням, постепенно суеверный страх овладевает умами. До мастера Сандоваля дошло наконец, что надо изолировать больных с признаками чумы. Субаида мечется в тревоге, двоюродный брат, султан, требует ее возвращения. Пойдет ли на это новый король с его известными притязаниями на заложницу или применит к ней насилие? Вернется к своим домогательствам, которые присущи скорее подростку, невежественному молокососу, чем монарху кастильскому? Восшествие дона Педро на престол происходит под знаком вражды, и над этими королевствами встает страшный призрак лет конца света. Боже, спаси нас от грозящего будущего разрухи и ужаса, не отказывай мне в своем свете в момент, когда мне более всего нужны мои ближние!
Scripsi [103]. Пасхальное воскресенье, год 1350.
Пламя догорающей свечи затрещало. Закрыв тисненый переплет дневника, Яго с беспокойством отбросил перо.
«Кто из моих друзей станет первой жертвой?» — с тоской подумалось ему.
В реке отражались стоявшие в траурном молчании постройки и белые звонницы, освещенные лучами солнца. Стенания, печаль и страх витали над похоронным шествием и целой вереницей экипажей, которые двигались по направлению к Королевским воротам, чтобы принять набальзамированное тело дона Альфонса. Вереницы клириков читали молитвы, монотонные напевы которых слились с тоскливым набатом колоколов, звонивших по усопшему.