— Вальня, — сказал Аркашка, для отмазки[22] в сенях войлок лежит, и бутыли с кислотой стоят. А дальше в хороминах — приют детский, и твоя мамка к малышне старшей няней приставлена. Растит… Кого? Да воров будущих, карманников записных, кого же еще?
— Нет — сказал Коля! Не может бытьо!
— Может! — отвечал Аркадий, отворяя пинком дверь — Еще как может! — повторил он, и тотчас раздался громкий детский плач.
— Тише, охламоны, дитят мне перебудили! — со скамьи навстречу пришельцам поднялась женщина. Дорогое шёлковое платье на ней висело, как на вешалке, она было явно размера на два больше, чем нужно. Пальцы женщины были унизаны серебряными и золотыми перстнями, лицо было бы красивым, если бы не запавшие глаза, и не преждевременные морщины на лбу. С барским шёлковым платьем никак не гармонировали стоптанные старые пимы, заправленные в калоши.
— Ну вот, это — Анна Петровна, мамочка ваша ненаглядная, — изобразил Аркашка, мушкетерский поклон.
Николай стоял, не зная, что сказать. Женщина вглядывалась в него, минуту, другую, потом кинулась к нему, прижала его к груди, слёзы её обожгли его руки.
— Мама! Что же это? — только и сказал он, глядя на убогую обстановку длинного помещения. Десятка два корзин-люлек были закреплены на верёвках, свисавших с потолка. В люльках лежали младенцы, у каждого была забинтована левая ручка.
— Пальцы на левой руке у каждого вырастут такими длинными, что в любой глубокий карман можно будет залезть без труда! — пояснил Аркашка.
— Но чьи это дети? — спросил Фаддей Герасимович.
— Дети всего человечества! — гордо ответил Аркашка. — Так учил нас отвечать покойный дядя Вася, царствие ему вечное в небесном шалмане[23]. Цусима сказал, что построит на дяди Васиной могиле крест высотой аж до самого неба. Уже привезли штук пять длиннейших кедров, сучки обрубили, ошкуривают, да сушат. Тут такие дела, а ты заладил — чьи дети, чьи дети!
— Но у них должны быть родители! — не унимался Фаддей Герасимович.
— Брось, камрад! — отвечал Аркашка. — Чем меньше знаешь, тем дольше живешь. Младенчиков у нас воруют специальные люди. Среди них и твоя матушка.
— Мама! — сказал Коля, — с деньгами меня купец обманул. Но я буду работать, я достану денег, я выкуплю тебя у Бабинцева, или у кого там еще? У Цусимы? Мы будем жить вместе, ты станешь иной.
Анна Петровна упала на колени:
— Прости, сынок! Я надеялась, я хотела. хоть одним глазком на тебя посмотреть. А выкупать меня? Поздно. Я без кокаина жить не мыслю. Лучше уйди, не рви мне душу. Обещай потом ко мне на могилку приходить. Нет, не часто, только в родительский день. Да не говори ты мне про долгую жизнь, просто обещай и всё. Прости. Я не знаю, где теперь твой отец, офицер, жив ли. Ты, прости, да иди! Голову ломит.
Они вышли на воздух. Аркадий тихо сказал:
— Её это болото так засосало — не вытянешь. И к младенцам, которых вырастила, привязалась она. Какого пола? Есть мальчишки, есть и девчонки, хотя их и меньше. Но если девчонка-карманница — это первый класс. А нам надо смыться отсюда поскорее, пока на Цусиму не напоролись. Айда-айда! Вон Федька с работы шкандыляет, захватим и его с собой.
Идем сейчас к этому ироду Туглакову, и затолкаем ему керенки в жирный зад! Небось раскошелится!
37. ПРОЩАЙ ПРОЩАЛЬ!
Жена Степана Туглакова Евдокия Фёдоровна рвала волосы и выла, когда в их доме появились люди с улицы Миллионной из штаба Союза русского народа, чей лозунг: «За веру, царя и Отечество». Царя-то, говорят, уже нет, а общество осталось. И вот солдат, не солдат, но человек с ружьём, в богатой бобровой шапке, в новых сапогах, суконных галошах предъявил Степану мандат, в котором было сказано:
«Срочно! Совершенно секретно! Во имя спасения России и русского народа, нужно срочно сплотиться, и собрать средства для борьбы. Как нам известно, в доме у Степана Туглакова находится картина знаменитого ныне на Западе художника футуриста Кармина. В интересах борьбы за дело русского народа предлагаю упомянутую картину у Туглакова изъять. И тайно переправить со специальными экспедиторами в Петроград по отдельно указанному мной адресу.
Туглаков прочитал мандат. И строго сказал:
— Я большие деньги отдал за картину «Прощаль», и ваш Манасевич-Мануйлов мне не указ. У меня сын Савелий в битвах за русский народ погиб, слышите, баба моя ревмя ревёт. Из Омска написали, что сейчас все похоронные команды на оборону города кинуты. Некому Савелия родителям доставить. По нынешним временам это непросто. Вот вы и помогли бы мне в этом, я ведь тоже русский человек.