Годы спустя, когда я дебютировал на американской сцене, Лео разыскал меня и дал очень много великолепных советов по тому, как лучше преподнести мои песни, исполняя их на английском языке.
У Паташу
После Лео Фульда к Раулю пришла его прежняя секретарша, которая вот уже много лет заставляла весь Париж, да и весь мир, бегать на ее выступления, чтобы послушать, как она поет, и понаблюдать за тем, как она срезает клиентам галстуки. Генриетта стала Генриеттой Паташу и имела собственное ночное кабаре на Монмартре. Она в свою очередь села напротив меня у синего фортепьяно, и я спел ей некоторые из своих песен. Она выбрала «Потому что» и заявила: «Вы слишком много курите, три пачки синих «голуаз» в день — это чересчур, потому и голос у вас такой осипший. Предлагаю вот что: не курите месяц, и я предлагаю вам ангажемент на неограниченное время на Монмартре, у Паташу, согласны?» Еще бы, конечно, согласен! Через месяц она снова встретилась со мной и была по — настоящему разочарована. «Вы поступаете неразумно. Я просила вас бросить курить, и вы, конечно, этого не сделали. Ваш голос еще ужасней, чем месяц назад». «Уверяю вас, я сделал, как мы договорились, спросите у Рауля Бретона, он подтвердит». Она так и поступила. В результате пригласила меня на работу, сняв бесполезный запрет: «Начинаете работать у меня на следующей неделе. Одно условие: песню «Потому что» буду петь я». Господи, да я готов был отдать ей все свои песни, настолько был счастлив каждый вечер выступать в зале, заполненном до отказа первосортной публикой, приехавшей со всех концов света.
На первой репетиции присутствовал Морис Шевалье. Я спел «Изабель», «Молодость», «Покер» и еще несколько песен. По всей видимости, я не совсем верно продумал порядок исполнения песен. Морис, с которым я и Рош познакомились во время войны, подошел ко мне после репетиции и предложил помочь организовать выступление так, чтобы оно заинтересовало публику, пришедшую в основном на Паташу. Мнение артиста такого уровня не могло навредить. И, начиная с самого первого вечера, публика подтвердила это своей реакцией. После представления Морис, знавший, что я живу у Эдит Пиаф в районе Булонского леса, попросил меня отвезти его домой. Пришлось взять такси, стоившее солидную часть моего заработка. Когда я рассказал эту историю Эдит, она посочувствовала: «Да знаю я, не любит он тратить монеты. С завтрашнего дня будешь брать мою машину». Так и получилось, что именно в машине Эдит Пиаф учитель Шевалье стал моим наставником, более или менее добросовестно раскрывая мне по дороге домой секреты международного успеха.
Эдит, опять Эдит
Даже через много лет после гибели Марселя Эдит жила воспоминаниями об этом человеке. Она молилась за него, думала только о нем и говорила только о нем. Однажды даже отправила меня в Касабланку с кучей игрушек для его детей. Все мы, кто находился рядом, страдали оттого, что она одинока. Ей всегда было нужно кого‑то любить.
Каждый раз, возвращаясь в Париж, я посещал модные клубы, в частности, заведение Мориса Каррера, потому что мне нравился его оркестр, которым управлял Лео Шольяк, бывший пианист Шарля Трене, и его солистка, американка с нежным именем Мэрилин. Был там еше один певец, который, на мой взгляд, мог понравиться Эдит Пиаф и, чем черт не шутит, стать новым «хозяином». Красивый голос, прекрасное знание французского языка и горячий американский акцент… Я решил представить его Эдит. Она каждый вечер выступала в разных кабаре на Егтисейских полях. Но надо было найти убедительный предлог, потому что она все еще не желала знакомиться с мужчинами. К моему счастью, Эдди — Эдди Константин, о котором как раз и идет речь, — помог мне, сам того не зная. Он хотел написать перевод «Гимна любви». Я воспользовался случаем и тут же начал давать наставления: «Я поговорю о тебе с Эдит. Когда приведу тебя в ее гримуборную, войдешь, сделаешь приветственный жест рукой, скажешь «НИ»[37] и широко улыбнешься ей своей обворожительной улыбкой». Все прошло как по маслу. По тому, как Эдит заговорщически улыбнулась нам и подмигнула, мы поняли, что очередная страница семейного альбома переворачивается и, ни в коей мере не забывая Мориса, мы начинаем новую летопись.