К концу недели — Вербному воскресенью — наш дуэт окончательно сделался трио, а Ричард Сол — СВВ, «Смертью в Венеции», нашим златокудрым мальчиком.
Звезды выстраивались гуськом, чтобы войти в кинотеатр «Зигфелд», где с шиком и блеском проходила премьера фильма «Леди и джентльмены, The Rolling Stones». Я очень радовалась, что туда попала. Помню, дело было на Пасху, я надела черное бархатное платье: в викторианском стиле, с белым кружевным воротником. Потом мы с Ленни отправились на Нижний Манхэттен; наша карета обернулась тыквой, наши щегольские наряды — лохмотьями. На Бауэри мы притормозили у маленького бара под названием «Си-Би-Джи-Би» — решили выполнить свое обещание поэту Ричарду Хеллу. Мы обещали зайти послушать Television — команду, в которой Хелл играл на басу. Что за команда, понятия не имели, — мне просто стало интересно, как исполняют рок другие поэты.
На этом отрезке Бауэри я бывала часто — в гостях у Уильяма Берроуза, который жил несколькими кварталами южнее клуба «Си-Би-Джи-Би», в здании, прозванном «Бункер». Бауэри была улицей алкашей. Часто они разводили костры в больших цилиндрических мусорных баках и грелись, готовили еду, прикуривали от огня. Смотришь вглубь Бауэри и видишь, как костры пылают прямо у дверей Уильяма. Та же картина предстала нашим глазам в ту холодную, но красивую пасхальную ночь.
«Си-Би-Джи-Би» представлял собой длинный узкий зал с барной стойкой вдоль правой стены, освещенный висячими неоновыми панно — рекламой разных сортов пива. Сцена была невысокая, у левой стены, обрамленная огромными фоторепродукциями — копиями с картинок начала века, которые изображали красоток-купальщиц. В закутке за сценой стоял бильярдный стол. К залу примыкали кухня, засаленная от пола до потолка, и еще одна комната, где хозяин, Хилли Кристал, трудился и жил в компании своего пса Джонатана, персидской борзой.
Команда Ричарда Хелла играла драйвово, звук был резкий, неприглаженный. Музыка — сумасбродная, угловатая, эмоциональная. Мне у них все понравилось: и их судорожные движения, и то, как барабанщик вносил в общую ткань джазовые ходы, и бессвязная, оргазмическая структура музыки. А гитарист, стоявший справа, настоящий инопланетянин, вообще показался мне родной душой. Он был высокий, с соломенными волосами, его длинные изящные пальцы сжимали гриф гитары исступленно, точно пытаясь ее задушить. Том Верлен определенно читал «Одно лето в аду» Рембо.
В перерыве мы с Томом разговорились вовсе не о поэзии, а о лесах Нью-Джерси, пустынных пляжах Делавэра и летающих тарелках в закатном небе. Оказалось, что мы выросли в двадцати минутах езды друг от дружки, слушали одни и те же пластинки, смотрели одни и те же мультфильмы, оба любили «Тысячу и одну ночь». Затем Television вернулась на сцену. Ричард Ллойд взял гитару и заиграл «Marquee Moon».
Какой контраст с «Зигфелдом» — другая планета! Ни тени гламура, все привычное, родное. Наконец-то нашлось место, которое мы можем назвать своим! Группа играла, и в музыку вплетались перестук бильярдных шаров, лай борзой, звон бутылок: звуки, возвещающие о рождении новой культуры. Никто пока не предвидел перемен, но звезды на небесах уже выстраивались в правильном порядке, ангелы окликали.
Той весной в новостях только и говорили что о похищении Патти Херст. Группа городских партизан, называвшая себя «Симбионистская освободительная армия», увезла Патти из ее квартиры в Беркли и держала в плену. Я обнаружила, что меня захватила эта история, отчасти потому, что моя мать восприняла близко к сердцу похищение ребенка Линдбергов и позднее боялась за собственных детей. Удрученный летчик и окровавленная пижама его золотоволосого сына — эти образы всю жизнь преследовали мою мать.
15 апреля камера видеонаблюдения запечатлела Патти Херст с оружием в руках: вместе со своими похитителями она участвовала в ограблении банка в Сан-Франциско. Позднее появилось ее аудиообращение: она клялась в верности делу СОА. «Скажите всем, что я чувствую себя свободной и сильной и хочу сказать всем братьям и сестрам на свете, что приветствую их и люблю». Эта фраза чем-то меня зацепила; вдобавок мы с Патти были тезки. Я откликнулась на ее запутанные злоключения. Ленни, Ричард и я объединили мои мысли о положении Патти с хендриксовской версией «Hey Joe». Аллюзии звучали в тексте: беглец кричит «Я чувствую себя совершенно свободным».[134]
134
Герой песни, застреливший из ревности свою подругу, заявляет, что едет в Мексику, далеко на юг, где сможет жить на свободе и никто его не найдет.