Грегори составлял мне списки книг для обязательного прочтения, порекомендовал самый лучший словарь, поощрял меня, давал мне задания. Грегори Корсо, Аллен Гинзберг, Уильям Берроуз – все они были моими учителями, все они поодиночке пересекали холл отеля “Челси” – моего нового университета.
– Мне надоело, что я похож на маленького пастушка, – сказал Роберт, изучая в зеркале свою прическу. – Сможешь меня подстричь под рок-звезду пятидесятых?
Я нежно любила его непокорные кудри, но все же достала ножницы и взялась за работу, настроившись на стиль рокабилли. Потом скорбно подобрала с пола один локон и положила в книгу. Роберт, очарованный своим новым обликом, долго вертелся перед зеркалом.
В феврале он повел меня на “Фабрику” смотреть рабочие материалы фильма “Мусор”. На “Фабрику” нас пригласили впервые, и Роберт ждал просмотра точно праздника. Меня фильм оставил равнодушной – наверно, я нашла его недостаточно французским. Роберт непринужденно общался с приближенными Уорхола. Правда, его обескуражила холодно-больничная атмосфера новой “Фабрики” и разочаровало, что сам Уорхол так и не появился. А у меня от сердца отлегло, когда я увидела среди присутствующих Брюса Рудоу. Он познакомил меня со своей приятельницей Дайаной Подлевски, которая в фильме играла сестру Холли Вудлаун. Дайана была добрейшей души южанка с огромной шапкой африканских кудряшек. Одевалась она в марокканском стиле. Я вспомнила, что видела ее на фотографии Дайаны Арбус, сделанной в “Челси”, – девушка с внешностью мальчика.
В отеле “Челси”, номер 204. 1970
Когда мы спускались на лифте к выходу, менеджер “Фабрики” Фред Хьюз заговорил со мной свысока:
– О-о-о, волосы как у Джоан Баэз. Народные песни поете?
Мне нравилась Джоан Баэз, но эта фраза меня почему-то уязвила. Роберт взял меня за руку.
– Просто не обращай на него внимания, – сказал он.
У меня испортилось настроение. Бывают ночи, когда в голове бесконечно вертится то, что нас раздражает. Слова Хьюза гудели у меня в ушах. “Ну и хрен с ним”, – сказала я себе, но меня бесило, что он не воспринял меня всерьез. Я посмотрелась в зеркало над раковиной. И сообразила, что не меняла прическу со школьных лет. Уселась на пол, разложила вокруг себя музыкальные журналы – у меня их было немного, но кое-что имелось. Обычно я покупала журналы ради новых фото Боба Дилана, но сегодня разыскивала другого. Я вырезала все снимки с Китом Ричардсом, какие попались. Рассмотрела. Взяла в руки ножницы. Так я прорубила сквозь джунгли путь из эпохи фолк-рока в новые времена: ножницами вместо мачете. Потом вымыла голову в туалете на этаже, высушила. Почувствовала какое-то освобождение.
Вернувшись домой, Роберт удивился, но остался доволен моей стрижкой.
– Что за дух в тебя вселился? – спросил он. Я молча пожала плечами. Когда же мы пошли к “Максу”, моя стрижка произвела фурор. Я ушам своим не верила: из-за такой мелочи столько разговоров? Я была все та же, но мой социальный статус внезапно вырос. Стрижка под Кита Ричардса притягивала ко мне собеседников, как магнит. Мне вспомнились мои одноклассницы. Мечтали стать певицами, а сделались парикмахершами. Я ни к той, ни к другой профессии не стремилась, но в последующие несколько недель много кого постригла, да еще и спела на сцене “Ля МаМы”.
У “Макса” кто-то спросил, не андрогин ли я. Я спросила, что это такое.
– Ну, знаешь, как Мик Джаггер.
Я рассудила, что андрогин – это круто. Предположила, что андрогин – значит одновременно урод и красавец. Всего лишь стрижка – а я чудесным образом проснулась андрогином.
Внезапно передо мной открылись широкие перспективы. Джеки Кертис попросила меня сыграть в ее пьесе “Роковая женщина”. Я без проблем заменила мальчика, который играл партнера Пенни Аркад – с пулеметной скоростью выпаливала реплики типа “Она была оторви да брось, и он ее оторвал, а потом бросил”.
“Ля МаМа” была одним из первых экспериментальных театров – разряда не просто “офф-Бродвей”, а “офф-офф-офф” и еще несколько “оффов”. В педагогическом колледже я играла в любительских постановках – Федру в “Ипполите” Еврипида, мадам Дюбонне в “Поклоннике”[82]. Играть на сцене мне нравилось, но зубрить текст и штукатурить лицо толстым слоем театрального грима я ненавидела. Авангардный театр оставался мне почти непонятен, но я решила, что поработать с Джеки и ее труппой будет занятно. Джеки взяла меня в спектакль без проб, и я сама не понимала, во что вляпалась.
82