— Можно сказать и так… Как на достопримечательность…
— И что?
— И ничего.
— Ты и меня нарисуешь?
— Да.
Они помолчали.
— Да, если вы позволите… Я хочу рисовать вас, пока не выучу наизусть. Пока вы не перестанете меня замечать…
— Я позволю, конечно, позволю, но… Ты ведь даже не моя дочь… Ох, как же мне неловко…
В конце концов Камилла разделась и опустилась перед ней на колени на сероватую эмаль.
— Помойте меня.
— Что?
— Возьмите мыло, варежку и помойте меня, Полетта.
Она послушалась и, дрожа от холода на своей банной молитвенной скамеечке, протянула руку к спине девушки.
— Эй, трите сильнее!
— Боже, как ты молода… Когда-то и я была молодой. Конечно, не такой складненькой…
— Хотите сказать худой? — перебила ее Камилла, хватаясь руками за кран.
— Нет-нет, я, правда, хотела сказать «тоненькой»… Когда Франк впервые рассказывал мне о тебе, он все время повторял: «Ох, бабуля, она такая худая… Знала бы ты, какая она худая…», но вот теперь я на тебя посмотрела — и не согласна. Ты не худая — ты тонкая. Напоминаешь ту женщину из «Большого Мольна»…[49] Как ее звали? Напомни мне…
— Я не читала эту книгу…
— Она тоже была аристократкой… Ах, как глупо…
— Мы сходим в библиотеку и посмотрим… Давайте-давайте! Трите ниже! Нечего стесняться! Подождите, я повернусь… Вот так… Видите? Мы в одной лодке, старушка! Почему вы так на меня смотрите?
— Я… Этот шрам…
— Этот? Ерунда…
— Нет… Не ерунда… Что с тобой стряслось?
— Говорю вам — ничего.
С этого дня они больше ни разу не обсуждали, у кого какая кожа.
Камилла помогала ей садиться на унитаз, потом ставила под душ и намыливала, говоря о чем-нибудь постороннем. С мытьем головы получалось хуже. Стоило старой даме закрыть глаза, и она теряла равновесие, заваливаясь назад. Они решили взять абонемент в парикмахерскую. Не в своем квартале — им это было не по карману («Кто такая Мириам? — ответил им кретин Франк. — Не знаю я никакой Мириам…»), — а где-нибудь подальше, рядом с конечной автобуса. Камилла изучила по своему плану маршруты, ища место поживописней, полистала «Желтые страницы», выясняя расценки на еженедельную укладку, и выбрала маленький салон на Пиренейской улице, в последней зоне автобуса № 69.
По правде говоря, разница в ценах не оправдывала такой далекой поездки, но это была прелестная прогулка…
И вот теперь она каждую пятницу, на заре, в тот час, когда светлеет… и так далее, и тому подобное, усаживала растрепанную Полетту в автобус у окна, читала ей путеводитель по Парижу, а если они застревали в пробках, рисовала: парочку пудельков в пальтишках Burberry на Королевском мосту, ограду Лувра, букс и самшит на набережной Межиссери, фундамент Бастилии, надгробия и склепы Пер-Лашез… Когда ее подружка-старушка сидела под феном, она читала истории о беременных принцессах и покинутых певцах. Потом они обедали в кафе на площади Гамбетты. Не в «Le Gambetta» — это место было чуточку слишком пафосным на их вкус, — а в «Bar du Metro»: там пахло табачным дымом, посетители напоминали разорившихся миллионеров, а у бармена был склочный характер.
Полетта, соблюдавшая режим, неизменно заказывала форель в миндальном соусе, а бессовестная Камилла наслаждалась горячим сэндвичем с сыром и ветчиной. Они заказывали вина — да — да! — и за милую душу выпивали. За нас! На обратном пути Камилла садилась напротив Полетты и рисовала те же самые вещи, но только увиденные глазами кокетливой налаченной старой дамы, которая не решалась прислониться к стеклу, чтобы не повредить свои великолепные лиловые кудряшки. (Парикмахерша — ее звали Иоанна — уговорила Полетту сменить цвет: «Ну что, согласны? Я возьму „Opaline cendree“… № 34…» Полетта хотела взглядом посоветоваться с Камиллой, но та увлеченно читала историю о неудачной липосакции. «А это не будет выглядеть слишком уныло?» — забеспокоилась Полетта. «Уныло? — возмутилась Иоанна. — Да что вы! Это будет прелестно и очень живенько!»)
Она нашла точное слово: живенько. В тот день они вышли на улицу набережной Вольтера, чтобы кое-что купить, в том числе новую чашечку для разведения акварели в Sennelier.
Цвет Полетты теперь назывался «Лиловый Виндзорский» — она изменила бледному «Розовому золотистому».
Это выглядело гораздо шикарней…
В другие дни они посещали «Monoprix». Им требовался целый час, чтобы преодолеть двести метров от дома до входа в магазин, дегустировали новый Danette, отвечали на идиотские вопросы анкетеров, опробовали новую помаду, примеряли жуткие муслиновые шарфики. Они бродили между рядами, болтали, комментируя великосветские манеры дам из 7-го округа и подростков — их безумный смех, невероятные истории, звонки мобильников и обвешанные плюшевыми зверюшками и брелоками рюкзачки. Они развлекались, вздыхали, хихикали… Они оживали. Времени хватало, у них впереди была вся жизнь…