Франк встал.
— Она скажет, когда ей надоест, как думаешь? — озабоченно спросил он.
Филибер снял очки и начал протирать стекла.
— Не знаю… Она загадочное создание… Ее прошлое… Ее семья… Ее друзья… Мы совсем ничего не знаем об этой юной особе… Я не владею никакой информацией — за исключением ее блокнотов, — которая позволила бы мне выдвинуть хоть какую-нибудь версию о ее прошлом… Она не получает писем, ей никто не звонит, у нее не бывает гостей… Вообрази, что случится, если она в один прекрасный — о нет, ужасный! — день исчезнет, мы даже не будем знать, куда кидаться и где ее искать…
— Не говори так.
— Буду. Подумай, Франк, она меня убедила, она ее забрала, она уступила ей свою комнату, сегодня она с невероятной нежностью занимается ею, да нет, не занимается, а ухаживает. Они все делают вместе… Я слышу, как они смеются и болтают, когда сижу дома. После обеда она пытается работать, а ты не хочешь пальцем о палец ударить, чтобы сдержать обещание.
Филибер снял очки и несколько секунд не отрываясь смотрел на Франка.
— Я не горжусь вами, пехотинец.
Франк на ватных ногах потащился к Полетте — подоткнуть ей одеяло и выключить телевизор.
— Подойди ко мне, — прошелестела она.
Черт. Оказывается, она не спит.
— Я горжусь тобой, мой мальчик…
«Ну надо же…» — подумал он, кладя пульт на тумбочку.
— Ладно, ба… Пора спать…
— Очень горжусь. Конечно, как же иначе…
Дверь комнаты Камиллы была приоткрыта. Он толкнул ее и вздрогнул, когда тусклый свет из коридора упал на мольберт.
Мгновение он стоял неподвижно, чувствуя изумление, священный ужас и восторг.
Итак, она снова оказалась права? Значит, можно что-то понять и почувствовать, даже ничего о том не зная?
Выходит, он не так уж и глуп? Раз он инстинктивно протянул руку к этому согбенному телу, чтобы помочь ему распрямиться, значит, далеко не тупица?
Вечерняя депрессия, хандра… Он прогнал тоску, открыл банку пива.
И оставил его выдыхаться на столе.
Ему не следовало ошиваться в коридоре.
Все эти глупости только сбивают его с толку.
Черт…
Ладно, все путем. Жизнь налаживается…
Он отдернул руку ото рта. Ногти он не грызет уже одиннадцать дней.
Мизинец не в счет.
Расти, расти… Он только этим и занимался в своей гребаной жизни…
Что с ними со всеми будет, если она исчезнет?
Он рыгнул. Так, это все прекрасно, но ему еще нужно поставить блины…
Он взбил опару венчиком, чтобы не включать миксер, — верх самоотречения! — прошептал несколько заклинаний, накрыл миску чистой холщовой тряпкой и ушел с кухни, потирая руки.
Завтра он угостит ее такими блинчиками, что она никогда его не покинет.
Ха, ха, ха… Стоя в одиночестве перед зеркалом в ванной, он изображал зловещий смех Сатанаса из «Сумасшедших за рулем»…[56]
У-ху-ху… А вот так смеется Дьяболо.
Ужас до чего смешно…
Он давно не ночевал дома. Ему снились чудесные сны.
Утром он сходил за круассанами, и они позавтракали все вместе в комнате Полетты. Небо было ярко-голубым. Филибер и Полетта мило беседовали, Камилла и Франк молчали. Он раздумывал, стоит ли ему поменять простыни, а Камилла размышляла, стоит ли ей начать действовать. Он пытался поймать ее взгляд, но она была не здесь, а на улице Сегье, в гостиной Пьера и Матильды, готовая проявить малодушие и сбежать.
«Если я сейчас сменю белье, мне не захочется валяться на нем среди дня, а если сделаю это после того как посплю, это будет полный идиотизм. Уже слышу, как она хихикает…»
«Или все-таки пойти в галерею? Отдам папку Софи и тут же смоюсь…»
«И вообще, все как-то… Может, лежать и не придется… Будем стоять, как в кино, уф…»
«Нет, это плохая идея… Если он окажется там, вцепится в меня, затеет разговор… А я не имею ни малейшего желания беседовать… Плевать мне на его мнение. Может взять или отказаться, а треп пусть прибережет для клиентов…»
«Приму душ в раздевалке, перед уходом…»
«Возьму такси и попрошу водителя подождать меня у входа, но во втором ряду…»
Озабоченные и беззаботные, все вместе со вздохом смахнули крошки и разошлись — каждый отправился по своим делам.
Филибер был уже на выходе. Одной рукой он придерживал дверь Франку, в другой держал чемодан.