— Понравилось?
— Кому, ей?
— Да.
— Нет, она возненавидела альбом. С ума сходила от ярости и очень долго попрекала его тем, что он выставил их частную жизнь на всеобщее обозрение… Ага, вот она: This is Anna’s Song.[28] Послушай, как красиво… Ну признай, что это не имеет ничего общего с местью бывшей жене! Это песня о любви.
— Угу…
— А ты задумался…
— Слушай, а ты в это веришь?
— Во что в это?
— Что первая любовь — всегда последняя?
— Не знаю… Надеюсь, что нет…
Они дослушали диск до конца в полном молчании.
— Ну ладно… Черт, скоро четыре… Завтра опять будет тот еще видок…
Он встал.
— Будешь праздновать с семьей?
— С тем, что от нее осталось…
— А осталось-то много?
— Вот столечко… — он почти соединил большой и указательный пальцы…
— А у тебя?
— Вот столько… — взмахнула рукой над своей макушкой.
— Ага… Значит, целый выводок… Ну пока… Спокойной ночи…
— Останешься спать здесь?
— Помешаю?
— Нет-нет, конечно нет, это я так, для справки…
Он обернулся.
— Будешь спать со мной?
— Что-о?
— Нет-нет, это я так, для справки.
Он просто пошутил.
На следующее утро Камилла встала около одиннадцати. Франка уже не было. Она заварила себе чаю и вернулась под одеяло.
Если бы меня попросили свести мою жизнь к одному-единственному событию, я назвал бы следующее: в семь лет почтальон переехал мне голову…
Около трех она оторвалась от чтения и вышла за табаком. В праздничный день почти все магазины были закрыты, но покупка табака была скорее предлогом — ей хотелось дать истории отстояться, предвкушая следующую встречу с новым другом.
Широкие авеню 7-го округа были пустынны. Она долго искала открытое кафе и заодно позвонила дяде. Жалобы матери («Я слишком много съела…») растворились в долетавших до нее по проводам смехе и радостных возгласах родственников.
На тротуарах уже появились елки.
Она постояла на террасе Трокадеро, любуясь акробатами на роликах и жалея, что не захватила с собой блокнот. Их сложные кульбиты не слишком ее занимали, куда интереснее были всякие хитрые устройства — качающиеся трамплины, маленькие сверкающие пирамидки, выстроенные в ряд бутылки, стоящие на ребре доски, на которых можно было с большим успехом свернуть шею и потерять штаны…
Она думала о Филибере… Что он делает в это самое мгновение?
Вскоре солнце скрылось и холод обрушился ей на плечи. Камилла зашла в одну из роскошных пивных на площади, заказала клубный сэндвич и принялась рисовать на бумажной скатерти пресыщенные лица местной золотой молодежи. Юнцы обнимали за талии прелестных, напоминающих кукол Барби подружек, похваляясь друг перед другом мамочкиными чеками.
Она прочла еще строчку Эдгара Минта и перебралась на другой берег Сены, стуча зубами от холода. Она подыхала от одиночества.
Я подыхаю от одиночества, вполголоса повторяла она себе под нос, подыхаю от одиночества…
Может, пойти в кино? А с кем потом обсуждать фильм? Зачем человеку эмоции, если не с кем ими поделиться? Она толкнула плечом дверь, поднялась в квартиру и почувствовала разочарование, найдя комнаты пустыми.
Она немножко прибралась для разнообразия и вернулась к чтению. Нет такой печали, которую не могла бы утолить книга, говорил Монтень, а Монтень никогда не ошибался.
Когда щелкнул замок, она села по-турецки на диванчик и изобразила полное безразличие.
Он был с девушкой. Не с давешней, с другой. Но тоже весьма колоритной.
Они быстро прошли по коридору и закрылись в его комнате.
Камилла включила музыку, чтобы заглушить их любовные восторги.
Н-да…
Неловкая ситуация. Хуже не придумаешь.
В конце концов она подхватила свою книгу и переместилась в кухню, в самый дальний конец квартиры.