Сначала Камилла обошла стороной отдел изящных искусств - она знала его наизусть, слишком часто посещала, когда пыталась учиться в школе с тем же названием, и позже, уже не ставя перед собой столь возвышенные цели… Она не собиралась туда идти. Еще слишком рано. А может, уже поздно. Пока она была не способна на отчаянный рывок. А возможно, наступил такой момент ее жизни, когда ей больше не следует рассчитывать на помощь великих мастеров?
С тех пор как она научилась держать в пальцах карандаш, окружающие все время твердили ей, что она способная. Очень способная. Слишком способная. Многообещающая, но слишком хитрая или чудовищно избалованная. Все эти похвалы - искренние и не очень - никуда не привели Камиллу, и сегодня, когда она годилась лишь на то, чтобы как одержимая покрывать эскизами странички своих блокнотов, она променяла бы всю свою сноровку на утраченную непосредственность. Или на волшебный карандаш, например… Раз - и все позабыто. Нет ни техники, ни эталонов, ни навыков - ничего. Все надо начинать с нуля.
Итак… Ручку держат большим и указательным пальцами… Хотя нет… Держи как хочешь. Потом будет легко, ты просто перестанешь о ней думать. И не будешь замечать рук. Все происходит где-то не здесь. Нет, это никуда не годится, это все еще слишком красиво. Никто ведь тебя не просит делать что-то непременно красивое… Плевать на красоту. Для этого есть детские рисунки и подарочная бумага в магазинах. Надевай варежки, маленький гений, маленькая пустая ракушка, надевай, говорю тебе, и тогда наконец у тебя, может быть, получится идеально неправильный круг.
Она бродила среди книг. И чувствовала себя потерянной. Книжек было так много, а она так давно перестала следить за новинками, что от всех этих красных полосок у нее кружилась голова. Она разглядывала обложки, читала аннотации, проверяла возраст авторов, морщась, если они оказывались моложе нее. Не слишком научный подход… Она подошла к полкам, где стояли книги карманного формата. Бумага низкого качества и мелкий шрифт не так пугали ее. Обложка томика, на которой был изображен мальчик в темных очках, показалась ей уродливой, зато понравились первые строки романа:
Если бы меня попросили свести мою жизнь к одному-единственному событию, я назвал бы следующее: в семь лет почтальон переехал мне голову. Никакое другое происшествие не стало бы столь же определяющим. Мое беспорядочное, запутанное существование, мой больной мозг и моя Вера в Бога, мои радости и горести - все это так или иначе проистекает из этого мгновения, когда летним утром левое заднее колесо почтового джипа придавило мою детскую голову к обжигающе-горячему гравию в резервации апачей в Сан-Карлосе.
Да, это было неплохо… Плюс ко всему книга была четырехугольная и толстая, с плотным текстом, диалогами, отрывками из писем и прелестными подзаголовками. Она продолжила листать томик.
«Глория, - торжественно произнес Барри. - Вот твой сын Эдгар. Он давно ждет встречи с тобой».
Моя мать огляделась, но в мою сторону даже не посмотрела. «Мне бы пивка», - спросила она Барри тоненьким мелодичным голосом, и внутри у меня все сжалось.
Барри вздохнул и достал из холодильника очередную банку пива. «Это последняя уже, купим еще». Он поставил банку на стол перед моей матерью и легонько качнул ее стул за спинку. «Глория, это твой сын, - повторил он. - Твой сын здесь».
Качать спинку стула… Может, в этом что-то есть?
В самом конце книги внимание Камиллы привлек абзац, окончательно утвердивший ее в намерении купить книгу:
Честно говоря, никакой моей заслуги тут нет. Я просто выхожу из дома с блокнотом в кармане, и люди раскрываются передо мной. Я звоню в дверь, и они рассказывают мне свою жизнь, делятся своими маленькими победами, яростью и тайными сожалениями. Мой блокнот - обман, маскировка. Чаще всего я почти сразу прячу его в карман и терпеливо жду, пока они выложат все что хотели. Дальше - самое легкое. Я возвращаюсь домой, устраиваюсь перед своей Hermes Jubile и делаю то, что делаю уже двадцать лет; записываю самые интересные детали…
Разбитая в детстве голова, придурочная мать и маленький блокнотик на дне кармана… Какое воображение…
Чуть дальше на полке Камилла увидела последний альбом Семпе [28] . Она развязала шарф, сунула его в рукав и зажала пальто между коленями, чтобы насладиться книгой со всеми удобствами. Она переворачивала страницы медленно, раскрасневшись, как это всегда с ней бывало при встречах с Семпе, от волнения и удовольствия. Она обожала их, великих мечтателей, четкость линии, выражение лиц, маркиз из предместья, зонтики старушек и невероятный лиризм ситуаций. Как он это делал? Где находил сюжеты? Вот свечи, кадильницы и огромный барочный алтарь его любимой маленькой церкви. На скамье в глубине церкви сидит женщина и говорит по сотовому, прикрывая рот ладошкой: Алло, Марта? Это Сюзанна. Я в церкви Святой Евлалии. Хочешь, чтобы я попросила о чем-нибудь для тебя?
Восторг души.
Какой-то мужчина оглянулся на ее смех. Ничего особенного на этой картинке не было: толстая дама обращалась к кондитеру, занятому работой. Он был в изящной плиссированной шапочке, выглядел слегка разочарованным, а еще у него торчало прелестное маленькое брюшко. Прошло время, моя жизнь изменилась, но знаешь, Роберто, я никогда тебя не забывала… На даме шляпа, напоминающая баварский торт с кремом, - точно такой же только что вынул из печи кондитер.
Два-три штриха тушью, но вы видите, как она взмахивает ресницами с легкой ностальгической грустью и жестокой беспечностью женщины, осознающей, что она все еще желанна… Маленькие Авы Гарднер из Буа-Коломба, роковые пергидрольные блондинки местного розлива…
На все про все - шесть линий… Ну вот как он это делал?
Камилла поставила альбом на полку, думая, что люди делятся на две категории: тех, кто понимает рисунки Семпе, и тех, кто их не понимает. Какой бы наивно-бредовой ни казалась эта ее теория, она не раз оправдывалась не практике. У Камиллы имелся живой пример: одна ее знакомая всякий раз, листая «Пари Матч» и натыкаясь на подобный рисунок, смешила окружающих: «Не понимаю, что в этом смешного… Кто-нибудь должен объяснить мне, где следует смеяться…» Увы! Эта ее знакомая - ее мать. Да… Вот невезуха…
Направляясь к кассам, она встретилась взглядом с Вюйаром. И это была не фигура речи, а чистая правда: он смотрел на нее. С нежностью.
Автопортрет с тростью и канотье… Она знала эту картину, но никогда раньше не видела репродукции такого большого формата. Это оказалась обложка огромного каталога. Выходит, где-то открыта выставка? Но где?
- В Большом дворце, - подтвердил ей один из продавцов.
- Вот это да…
Странное совпадение… Она думала о нем все эти последние недели. Ее комната с темными обоями, шаль, брошенная на козетку, вышитые подушки, вытертые ковры и приглушенный свет ламп… Она много раз говорила себе: как странно, я словно попала в картину Вюйара… То же ощущение теплого чрева, кокона, в котором остановилось время, - надежного и вместе с тем удушающего, гнетущего…