«Пенка была очень сладкая»
…Почему-то вспомнилось: когда я был маленьким, мы с родителями каждое лето проводили в деревне, в Башкирии. Садились на поезд и ехали в эти красивые места: холмы, пруды, гольяны, которых можно было марлей ловить, а потом с яичницей жарить. И в этой деревне, если перейти через ручей, у родника стоял простой деревенский холодильник — такой срубленный квадрат типа колодца, а в нём хранилась вся молочная продукция. Мы забирались с братом в этот холодильник и собирали пенку. Наверно, это была простокваша или что-то типа современной ряженки, но пенка была очень сладкая…
На пресс-клубе вы были совершенно другим: мне казалось, что на некоторые вопросы вы сознательно давали лукавые ответы, лишь бы ввести журналистов в заблуждение?
Во-первых, сама обстановка не предполагала искреннего разговора, а во-вторых, процесс доверия всегда взаимообразный: хочешь, чтобы тебе люди верили — сам доверяй. А я даже сам себе всего не рассказываю — то есть пытаюсь с определённой долей искренности идеализировать свой образ. Точно так же, как человеку не нравится критика, ему не нравится, когда скрытые черты его характера становятся очевидными. Мне кажется, что «демонизация» моего образа дала все дивиденды: я и серый кардинал, и влиятельный человек, и прочее, прочее, так что сокращение словесной информации — один из способов усилить свое влияние на окружающих, потому что все и так знают, что я много чего знаю и много чего могу. Хочешь, чтобы к тебе по-доброму относились люди — сам твори добро.
Получается?
Самое главное — я пока редко добрые дела использую для своего пиара. У нас ведь как — одному помогут, а потом трезвонят и трезвонят об этом. Я завёл специальный ящичек, в нём тысячи благодарных писем от разных людей, храню их, эти письма, оставляю на память. Я их для Бога набираю. Соберу в качестве пропуска, скажу: «Ну, ребята, я готов».
Но это будет значительно позже, я хочу ещё лет пятьдесят пожить.31
Семён Мительман. Мой Мительман
Представляю, как вытянутся лица «праведников» от такого названия, и поэтому сразу хочу оговориться: этот заголовок не представляет никакой опасности и не содержит в себе скрытого смысла. Был же у Марины Цветаевой её Пушкин, который «заразил любовью», вернее, «словом — любовь», и преподал ей «Урок смелости. Урок гордости. Урок верности. Урок судьбы. Урок одиночества». Был же у Осипа Мандельштама его Ленинград. С пронзительным признанием поэта: «Я люблю этот город, знакомый до слёз…».
…Мне было двадцать девять лет, когда Судьба подарила мне встречу с Семёном Аркадьевичем Мительманом. Ему только-только исполнилось сорок пять, и он набирал работников для первой своей избирательной кампании.
— Что вы умеете делать? — спросил у меня Семен Аркадьевич в самом начале нашей пятиминутной беседы.
— Разговаривать с людьми, — робко промолвила-прошептала я, вжавшись в кресло в его небольшом кабинете. (Кабинет тот, на Красной, был действительно маленьким, а орёл, грозный какой-то чёрный орёл, подаренный кем-то и стоящий на шкафу, смотрел угрожающе и вызывал во мне страх.)
— Я тоже умею разговаривать с людьми, — в ответ строго сказал хозяин кабинета. — Что ещё? Чем вы можете быть полезной в кампании? Только отвечайте чуть быстрее — у меня мало времени.
Я растерялась. Подумав минуту-другую, решила, что мне лучше уйти. Извинилась за потраченное на меня время. Попрощалась. И, выходя из кабинета, из последних сил сдерживая слёзы от ощущения своей никчёмности, обернулась и с пафосом произнесла: «А ещё я умею учиться».
— А вот это мне нравится, — улыбнулся Мительман.
Это было десять лет назад, 1 сентября 1997 года.
…На прошлой неделе мы поехали в Снежинск. Вернее: не «мы поехали», а он разрешил поехать вместе с ним. Так всегда: если Семен Аркадьевич чего-то не хочет, переубедить его невозможно. Ровно как и наоборот.
В Снежинске проходило отчётно-выборное собрание партии «Единая Россия», и Семен Аркадьевич Мительман, заместитель председателя Законодательного Собрания Челябинской области, представитель партийного «обкома», направлялся туда «с проверкой».
— Прямо как в советские времена, — прокомментировала я ситуацию.
— Не говори глупости, — ответил он, — в советские времена меня бы туда на порог не пустили. Ты всё время забываешь, какая у меня национальность.