Он всегда говорит: «Не надо бояться меня, надо бояться меня обидеть». А обидеть его может только ложь. Даже самая незначительная.
…Любовь Семёна Аркадьевича к порядку — болезненна. Папочка к папочке, бумажка к бумажке. Он невероятно в этом педантичен. И так же педантичен в подведении итогов. Совещаний, собеседований, переговоров, собственных достижений и даже собственной жизни. Ему всегда кажется, что он что-то сделал не так. Вроде, как всегда, на «пятёрку» (перфекционизм у него в крови), но хотелось бы лучше.
В нём поразительно сочетается любовь ко всему привычному и стремление к новизне. Он злится, психует и нервничает, когда строится новый офис или делается ремонт в новой квартире, а потом, с абсолютно счастливым видом, будто бы и не было этих разрушительных эмоций, заявляет: «Хорошо, что мы построили „Мизар“. Мне так комфортно на семнадцатом этаже».
— Наверно, потому что высоко поднялись? — спрашиваю я.
— Не важно, как высоко ты поднялся, важно, как крепко ты держишься, — улыбается он в ответ.
…Совсем недавно он подарил мне ёжика. Маленький потешный сувенир, привезенный из Праги. Торжественно разворачивая упаковочную бумагу, Семен Аркадьевич начал рассказывать об успешных стратегиях бизнеса:
— Есть лисички, и есть ёжики. Лисички хитрят, изворачиваются и стараются везде поспеть. А ёжики никуда не торопятся — они просто катятся своей дорогой и всегда успевают.
Я сижу и, как всегда, внимательно слушаю.
— Стратегия ёжиков мудрее и успешнее, — продолжает Мительман. — И, что самое главное, лиса никогда не может съесть ёжика.
— А разве ёжик может съесть лису? — с удивлением спрашиваю я.
— Скажи мне, Ира, где ты берёшь такие глупые вопросы? — начинает кричать Семен Аркадьевич.
Я выхватываю подаренного мне ёжика и пулей вылетаю из кабинета.
…В октябре девяносто седьмого мы ехали с Мительманом в машине, это были первые дни моей работы с ним, это была тёплая осень и ясный солнечный день. По радио пел Макаревич. Слова той песни: «Не стоит прогибаться под изменчивый мир, однажды мир прогнётся под нас» привлекли внимание Семёна Аркадьевича.
— Ты в это веришь? — спросил он меня.
— Верю, — ответила я.
Мне кажется, я тогда даже не задумалась ни на секунду, потому что точно знала, что именно так всё и будет.
…Верни жизнь назад, посади его в то кресло, в ту студию, в ту первую программу, я бы опять задала ему тот же самый вопрос. И он бы опять на него не ответил во всеуслышание. Или бы снова сказал, что не плачет никогда.
Это неправда, Семен Аркадьевич. За эти годы я видела ваши слёзы. Вы плачете, когда в кино показывают настоящую любовь, вы плачете, когда вас обнимают ваши внучки, вы плачете, когда Илья, достаточно сдержанный и взрослый ваш сын, вдруг говорит о своей мечте, и мечта его очень простая: он хочет, чтобы его дети гордились им так же, как он гордится своим отцом. Вы плачете от счастья, Семен Аркадьевич. Потому что все в своей жизни вы сделали вообще-то правильно.32
Евгений Вайнштейн. Чемпион всего на свете
Признаюсь сразу: Евгений Ефремович Вайнштейн мне нравится. Причем, давно. И даже очень.
Он не звонит мне никогда, я звоню ему раз в год. Но почему-то всегда про него помню.
Изредка, гораздо реже, чем один раз в год, мы встречаемся в его кабинете.
И каждый раз (вот мистика!) Вайнштейн меняет мою жизнь. Не всю, конечно, но вектор ее движения — точно.
Мне кажется, что если бы Бабель хотя бы раз в жизни пообщался с Евгением Ефремовичем, он бы не про Беню Крика сказал, а про Вайнштейна:
«Он говорит ТАК мало, что хочется, чтобы он сказал еще».
За что вас так любят люди?
Я не уверен, что они меня вообще любят! (Смеется.)
Но все-таки?
Что за вопрос? Один любит, второй ненавидит, третий равнодушен.
Никогда не слышала, чтоб вас ненавидели.