Лично мне — нет. А моему делу, заводу — бесспорно. За мной люди, и в первую очередь я лоббирую их интересы.
У вас бывает состояние, когда вам хочется напиться и никого не видеть?
Напиться мне не хотелось никогда. А никого не видеть — конечно, бывает. Так у любого человека бывает такое состояние. От усталости, от груза всяких проблем. Но расслабиться я могу позволить себе только дома. У меня замечательная жена, двое сыновей: дома я по-настоящему отдыхаю.
По-настоящему — это как?
Уезжаю на природу и просто молчу. Иногда играю в волейбол.
В волейболе вы кто — защитник или нападающий?
В этой игре можно меняться ролями.
Игру переносите в жизнь?
Никогда об этом не задумывался. Но на площадке видно всех — какой ты в игре, такой и в жизни.
Дети любят вас?
(Смеется.) Говорят, что любят.
Вы жалеете о том, что у вас нет дочери?
Я — нет. А жена всегда хотела подружку. Ей с мужчинами тяжело.
Говорят, что человек, который поднимается на вершину горы, деревьев и цветов не видит…
Не совсем так. Я все вижу: и деревья, и цветы, и небо. И всем этим наслаждаюсь. Только жизнь я сравниваю не с горой, а с пирамидой. Знаете, есть такая пирамида жизни. Сначала я был внизу, теперь где-то посередине. Почувствую, что стало тесно, поставлю другую цель. И так всю жизнь — каждый человек стремится к вершине.
Вы можете про себя сказать, что прошли огонь, воду и медные трубы?
Наверно, нет… Так меня жизнь не трепала… Что такое огонь? Трудности? Препятствия? Я их преодолевал. Что такое вода? Сплетни? На них я просто не обращал внимания. Рядом со мной всегда были близкие люди…
Вы командный игрок?
В принципе, да. Все, чего мы достигли на заводе, — заслуга команды. Один бы я не справился.
Александр Анатольевич, мы проговорили полтора часа из положенных мне двадцати минут. Теперь скажите мне, пожалуйста, какой вопрос вы не хотели услышать?
Да я на любой вопрос готов был отвечать. Главное, чтоб вы не написали того, чего нет…37
Всеволод Гейхман. Завод моей жизни
Об этом интервью я мечтала восемь лет. Но Всеволод Владимирович Гейхман в свойственной только ему манере категорически-мягко отказывался.
На все мои логичные, как мне казалось, доводы он вежливо говорил: «Позже, посмотрим, не время». Я ему верила и терпеливо ждала…
Ваше первое детское воспоминание?
(Вздыхает.) Начинается…
Это вы о чем?
О твоем желании залезть ко мне в душу. (Улыбается.)
И все-таки?
Я много раз рассказывал своим друзьям про это первое воспоминание… Мне года четыре, я бегаю вокруг обеденного стола в большой комнате. Стол накрыт скатертью, и на нем — большущая ваза. Такая красивая, для цветов, конусообразная. И вдруг я дергаю скатерть за край, ваза падает на бок и начинает крутиться. Я продолжаю бегать и со страхом думаю: если она скатится со стола, то разлетится вдребезги. Так и случилось — ваза упала и разбилась на мелкие кусочки.
Вам попало от родителей?
Наверно, попало, не помню. Помню, что мне хотелось сделать что-то волшебное, остановить время, остановить рукой её движение, чтобы ваза прекратила скатываться, не упала бы на пол…
Где это было?
В Германии. С сорок восьмого по пятьдесят третий год папа служил там в Группе советских войск, оккупационных, как их называли местные жители. В пятьдесят третьем родители были вынуждены вернуться в Советский Союз — ребенку нужно идти в школу, а в те послевоенные годы в Германии еще не было школ для детей советских военнослужащих. И мы приехали в Литовскую ССР, в город Алитус, и там я пошел в первый класс.
Вас в школе в более поздние годы не дразнили ребята из-за вашей «нелитовской» фамилии?
Первый вид спорта, которым я начал заниматься, был бокс. Поэтому, может, они и хотели дразнить, но не дразнили.
Вы в школе девочкам нравились?
В мои школьные годы девочкам нравились не те мальчики, которые «упакованы в прикиды» по первому разряду, как сейчас, а те, которые занимались спортом, были членами сборной команды школы и хорошо учились при этом…
То есть, такие, как вы?