Совещания Рикарте и Младшего затягивались далеко за полночь. Нарцисито и Криспин как сидели, так и заснули у дверей кабинета. В «Автоплагиаторе» Сальвадор вспоминает: «Разбудил меня сам Гадюка! Добрый старик семидесяти семи лет склонил над нами свой негибкий стан и обеими руками трепал нам волосы. „Будь вы постовыми, пришлось бы отдать вас под трибунал“, — сказал он. Затем вздохнул, покачал головой и поковылял к дивану в гостиной; мы с братом забрались справа и слева от него, чтобы послушать истории о войнах, в которых он сражался бок о бок с нашими кумирами. Но ярче всего мне запомнился отец, который, сидя в кресле перед диваном, смотрел на нас, своих сыновей, с нескрываемой гордостью».
— Чувак, это надо было видеть, — говорит Митч.
Он подергивается, расхаживая взад-вперед перед нашей компанией, расположившейся у входа в туалет. Здесь Маркус, Е. В., Эдвард, Митч и я. В уголках рта у Митча пузырится пена.
— Короче, мой дом, он типа в самом конце Форбса, и прям за оградой нашего заднего двора эта, значит, «шелловская» заправка. Да-да, точно! Я ж знаю! Та самая заправка. Меня-то дома не было, но служанки говорят, что родительский антикварный фарфор чуть не вылетел из застекленных шкафчиков. Но, чувак, чувак, ты послушай. Короче, мы с брателло возвращаемся под утро после тусыча. И мы еще все в колесах, и первый нормально так кроет. И вот мы с Мелвином курим, короче, джойнт на заднем дворе. Ну, чтоб зарубиться можно было спокойно, да? Потому что мама всегда чует, если мы курим в доме. А это доказательство, что она тусанула в свое время и знает, что к чему. Короче, мы с Мелвином сидим на скамейке возле маминого фонтана, с этим, как его, писающим мальчиком. Смотрим наверх, любуемся на небо, где растворяются последние тени гребаной ночи…
— Да ты, блин, поэт, — встревает Е. В.
— Сесибон, епта, — говорит Митч. — Короче, Мелу взбрело в голову, что нужно искупаться. Но наш привратник, когда открывал ворота, сказал, что в бассейн залили каких-то химикатов и что весь день им нельзя будет пользоваться. Я такой: Мел, ты что, думаешь, он гонит? А Мел на меня смотрит такой — гонит? А я такой — да с какой стати? А Мел — ну фиг знает, может, и гонит. Ну и мы смотрим на привратника, который в дальнем углу сада подстригает живую изгородь здоровыми такими ножницами. А он как будто и впрямь что-то мутит. Типа он не видит, что мы его заподозрили. И я такой: точно, он гонит. А Мел такой: не, ну с чего бы ему нам врать? А я: да ты только посмотри на него. Мел, короче, посмотрел и такой: значит, думаешь, хер с ним, нужно просто пойти и купануться? И я типа: ну да. А Мел уже снимает рубашку, стоит в одних трусах. И подходит такой ко мне: а ты? А я: да не, я чего-то не хочу, короче. И Мел уже на полпути от фонтана к бассейну, в котором, может, все эти гребаные химикаты таки плавают, бежит такой в боксерах с гондонами — узор такой, короче, — и тут спотыкается прямо на лужайке. Падает, короче, катится, как гребаный комик какой-то. Ну и мы, короче, давай угорать. И вот я подхожу к нему помочь подняться и вижу, обо что он споткнулся. А это гребаная голова. Настоящая голова! Да, одного из копов. И врубись — нас-то еще экстази шпилит, кислота и все такое, ну и мы, конечно, неслабо удивились, но шока не было. Мы с Мелом просто смотрели на нее. И была в ней даже какая-то красота. Оторванная шея спряталась в траве, и можно было подумать, что у нашей лужайки типа выросла репа, ну и сейчас она типа спит. Не, мы понимали, что это полный привет, но жутко не было. Ну, это вроде как жизненный цикл, что ли.
Мы все так внимательно слушаем, что даже не замечаем, что туалет освободился. Парень позади нас что-то говорит, и все мы заходим в кабинку и запираем дверь. Парень бросает на нас подозрительный взгляд. На секунду мне становится слегка не по себе. Ровно на секунду. Потом я вспоминаю, что это Манила. Как приятно вернуться домой!
В туалете по рукам идет пара пакетиков, и мы делаем понюшки с кончиков ключей. Свой пакетик я не вытаскиваю. Порошок доходит до меня, я нюхаю и передаю Митчу. Он черпает кончиком специально отращённого на розовом мизинце ногтя.
— Это все этот мудак Нуредин Бансаморо, — говорит Е. В., постукивая по пакетику, чтобы понять, сколько у него еще осталось, — я вам говорю. Он копает под правительство. Все, что он делает, — это для отвода глаз. Это как, помните, на литературе: «Ведь князь потемок — тоже дворянин»[116].