– Мне все равно, – ответила миледи.
Месье Фреден, ловкими движениями вынимая заколки, встряхивая завитые кудри и расчесывая спутавшиеся пряди, был разочарован, но лишь удвоил старания. Миледи, вне всякого сомнения, желает нечто новенькое, что-нибудь épatante[87]. Нет, «еж» решительно не подойдет, зато миледи будет очарована «бешеной собакой» – это прическа для признанных красавиц. Он даже не станет предлагать «охотника в кустах» – это годится только для дам, чья молодость уже миновала; а вот «королевская птичка» неизменно остается в моде; или же, если миледи взгрустнулось, всегда можно сделать ей «размоченный в молоке кусок хлеба».
– О, сделайте что-нибудь п‑поскорее! – нетерпеливо бросила Горация. – Я опаздываю!
Месье Фреден огорчился, но он слишком привык к женским капризам, чтобы возражать. Его ловкие пальцы принялись за работу, и через поразительно короткий промежуток времени Горация вышла из будуара, а на голове у нее колыхалась масса искусно растрепанных локонов, присыпанных пудрой à la Marechale[88] с ароматом фиалок.
Она присела к своему туалетному столику и взяла в руки баночку с румянами. Рул не должен увидеть ее такой бледной. О, если бы не эти пресловутые «румяна гурий», с ними она выглядит древней старухой. Убрать их немедленно!
Не успела она отложить в сторону заячью лапку[89] и принять из рук горничной баночку с мушками, как кто-то поскребся в дверь. Она вздрогнула и испуганно оглянулась. Дверь отворилась, и вошел граф.
– О! – пролепетала Горация. Вспомнив, что должна выказать удивление, она добавила: – Б‑боже милосердный, м‑милорд, это и в с‑самом деле вы?
Граф уже сменил дорожное платье на вечерний костюм красновато-коричневого бархата с цветастым жилетом и короткие штаны в обтяжку. Он подошел к Горации и наклонился, чтобы поцеловать ей руку.
– Собственной персоной, моя дорогая. Быть может, я – не надо меня щадить – de trop?
– Нет, разумеется, нет, – неуверенно ответила Горация.
У нее перехватило дыхание. Завидев графа, сердце ее отчего-то сбилось с ритма. Если бы не горничная… Если бы она не потеряла свою брошь… Но камеристка, назойливое создание, оставалась здесь, присев в коротком реверансе, а ее брошь была у Летбриджа, и она, конечно, не могла броситься Рулу в объятия и выплакаться у него на груди. Горация заставила себя улыбнуться.
– Н‑нет, разумеется, нет, – повторила она. – Я н‑невероятно рада в‑видеть вас. Но ч‑что заставило вас в‑вернуться так рано, сэр?
– Ты, Хорри, – ответил он, с улыбкой глядя на нее.
Она покраснела и раскрыла коробочку с мушками. Мысли ее путались. Должно быть, он порвал с Мэссей. Наконец-то он начинал ее любить. Но, если он узнает о Летбридже и броши, все будет кончено. Она окажется самой вероломной и неверной женой на свете.
– Умоляю, позвольте мне продемонстрировать свое искусство, – сказал его светлость, забирая у нее коробочку с мушками. Он выбрал маленькое пятнышко черной тафты и осторожно повернул Горацию лицом к себе. – Что это будет? – принялся размышлять он вслух. – «Двусмысленность»? Думаю, что нет. «Смелость»? Нет, не то. Это будет… – Рул прикрепил мушку в уголке ее губ. – «Поцелуй», Хорри! – Он быстро наклонился и поцеловал ее в губы.
Рука ее взметнулась вверх, коснулась его щеки и упала. Вероломная, неверная жена – вот кто она такая! Горация отпрянула, пытаясь рассмеяться.
– М‑милорд, мы не одни! И мне… мне н‑надо одеваться, потому что я п‑пообещала Луизе и сэру Хэмфри п‑пойти с ними на спектакль в «Друри-лейн».
Его светлость выпрямился.
– Следует ли мне послать записку Луизе или же пойти с тобой на спектакль? – спросил он.
– О, мне бы не х‑хотелось р‑разочаровывать ее, сэр! – поспешно сказала Горация. Остаться с ним наедине на целый вечер было бы невыносимо. В конце концов закончится тем, что она поведает ему всю историю, и тогда – если граф ей поверит – он сочтет ее скучной и надоедливой супругой, которая вечно попадает в неприятности.
– В таком случае мы поедем вместе, – решил его светлость. – Я буду ждать тебя внизу, любовь моя.
Двадцать минут спустя они сидели друг напротив друга за обеденным столом.
– Надеюсь, – сказал граф, разрезая утку, – тебе не было скучно без меня, моя дорогая?