Несколько часов, благопристойно и с осознанием долга проведенные ею в Кенсингтоне, оказались такими же скучными, как она и предполагала, а Лэйни, горевшая желанием узнать обо всех подробностях ее жизни и с жадностью внимавшая самым последним сплетням, не позволила ей уехать так рано, как ей того хотелось. Была уже почти половина пятого, когда она наконец села в свой экипаж. К счастью, сегодня вечером она ужинала дома, после чего должна была вместе с Рулом отправиться в оперу, так что ее опоздание особого значения не имело. Но Горацию не покидало ощущение, что день выдался просто отвратительным, и единственным утешением – эгоистичным, надо признаться, – послужило то, что погода, такая ясная и солнечная с утра, к вечеру безнадежно испортилась, став совершенно неподходящей для пикника. Уже к обеду небо покрылось облаками, а к четырем часам пополудни на горизонте заклубились тяжелые грозовые тучи. Когда она садилась в экипаж, над головой раздался гулкий удар грома, и мисс Лэйни немедленно возжелала, чтобы она осталась и переждала непогоду. К счастью, кучер выразил уверенность, что гроза начнется еще не скоро, так что Горация была избавлена от необходимости принимать приглашение. Правда, бедняга опешил, получив приказание от хозяйки гнать лошадей во весь опор, поскольку она, дескать, ужасно опаздывает. Он прикоснулся к шляпе жестом неохотного согласия и подумал, что скажет граф, когда узнает, что его жену примчали в город галопом.
Экипаж быстро покатил в восточном направлении, но вскоре небо впереди прорезал зигзаг молнии, коренная лошадь[50] испугалась и понесла, так что кучеру пришлось потрудиться, прежде чем он сумел успокоить коней, а заодно и снизить скорость, поддерживать которую лошадям стоило немалых усилий. И впрямь, кони у него были выносливые, но скорость передвижения не относилась к числу их достоинств.
Дождя все еще не было, но молнии сверкали все чаще, а гром так и вовсе рокотал почти непрерывно. Тяжелые тучи висели над головой, затмевая дневной свет, отчего кучер спешил миновать кенсингтонскую дорожную заставу как можно скорее.
Вскоре после «Хафуэй-Хаус», придорожной гостиницы, расположенной как раз на полпути между Найтсбриджем и Кенсингтоном, взорам обоих мужчин на облучке предстала крайне неприятная картина: в небольшой купе деревьев сбоку от дороги притаились трое или четверо всадников. Они находились чуть впереди, и в неверном дневном свете трудно было разглядеть, чем они заняты. На землю упали первые тяжелые капли дождя, и вполне вероятно, что всадники просто укрывались под деревьями от непогоды. Но местность вокруг пользовалась дурной славой, и, хотя час был еще ранний, чтобы грабители открыто вышли на большую дорогу, кучер принялся нахлестывать лошадей с намерением миновать опасное место галопом, посоветовав сидевшему рядом груму взять мушкетон наизготовку.
Сей достойный муж, с тревогой вглядываясь в пространство, признался, что не счел нужным брать с собой оружие, поскольку свойство нынешней поездки не предполагало настоятельной в том необходимости. Кучер, стараясь удерживать экипаж на середине дороги, попытался утешиться тем соображением, что ни один разбойник не рискнет напасть на честных путников средь бела дня.
– Укрываются от дождя, только и всего, – проворчал он и весьма непоследовательно добавил: – Как-то видел парочку негодяев, повешенных в Тайберне[51]. Грабили почтовые дилижансы, ехавшие из Портсмута. Отчаянная публика, эти ребята.
Они оказались уже на расстоянии окрика от таинственных всадников. К ужасу обоих мужчин, группа разделилась, и трое всадников рассыпались по дороге манером, не оставлявшим места для сомнений в их намерениях.
Кучер выругался себе под нос, но, будучи не робкого десятка, принялся усиленно нахлестывать лошадей, заставляя их ускорить бег, в надежде проскочить сквозь редкую цепь на дороге. Прозвучал выстрел, и над головой у него просвистела пуля, отчего он испуганно поежился, и в следующий миг грум, побелев от страха, ухватился за вожжи и изо всех сил потянул их на себя. Второй выстрел напугал лошадей, те понесли, а пока кучер и грум вырывали друг у друга вожжи из рук, парочка одетых в грубые шерстяные накидки бандитов подскакала к лошадям и взяла их под уздцы, вынудив экипаж остановиться.
50
Наиболее сильная лошадь (или пара лошадей), запряженная у дышла или в оглобли. Как правило, это рысак.