— Ах, женщина, я тебе скажу, — ангел. Не стою я ее, сам чувствую, что не стою. Пятнадцать лет в офицерском чине состою и медаль у себя имею, ну, однако, все-таки мизинца ее не стою.
В спальне послышалось легкое ворчание.
— Вот, слышишь? не нравится. Не нравится, что при людях хвалю. Скромна. То есть как скромна, я тебе скажу, ни на что не похоже. Поверишь ли? Иной раз с глазу на глаз… известно, что между мужем и женой происходит…
Ворчание в спальне усиливается.
— Иван Степаныч, барыня гневаются, — сказала вдруг вошедшая кухарка.
— Тс! Смирно! Не буду! — шепотом заговорил струсивший регент. — Виноват! Оскорбил! Виноват!..
Дьячок стал сбираться домой.
— Василь Иваныч! Куда ж ты? Да ты слушай, душа! — Регент отвел его в угол.
— Что слушать? Слушать-то нечего.
— Пойми! За другим пошлю. Сейчас мальчик живым манером сбегает. Тайно, понимаешь? тайно. Беспокойства никакого. На свои. Вот они, брат. — Регент вынул из жилетного кармана рублевую бумажку. — Ты, только слушайся меня! Мы, брат, на законном основании… Понял?
Дьячок кивнул головой и положил картуз. Регент ударил его по плечу и плутовски подморгнул.
— Петя! — шептал он в передней, расталкивая заснувшего дисканта. — Петя, стремись! Во мгновение ока. Понял? В капернаум. Действуй!
Через пять минут регент уже наливал дьячку шестую, и тут только вспомнил о басах и тенорах, потому что они, потеряв терпение, стали попрашиваться домой, не имея более сил выносить такого зрелища.
— Подходите! подходите! что вы боитесь? — говорил регент, все еще стараясь не уронить себя в глазах подчиненных. Певчие встрепенулись и один за другим стали подходить к столу. Кустодиев взял рюмку, посмотрел, посмотрел в нее на свет и вдруг, точно вспомнив что-то, разом опрокинул ее себе в рот и закусывать не стал.
— Павел Иванович! А вы-то что же?
Павел Иванович скромно отказался.
— Отчего ж так?
— Да уж нет-с, Иван Степаныч.
— Полноте! Что вы?
— Н-нет, ей-богу-с.
— Ну вот!
— Нет, уж увольте-с. Я зарок дал.
— Давно ли?
— Да уж вот другой месяц.
— Ну, как знаете.
Павел Иванович покраснел и сел на место; остальные певчие стали над ним глумиться. Один из теноров тоже не употреблял, но по другой причине, которую он объяснил регенту на ухо, отведя его в сторону. Регент между тем разошелся и уже не обращал никакого внимания на то, что из спальни слышалось довольно явственно приближение домашней бури. И когда второй полуштоф был раздавлен[47], певчие уже свободно ходили по зале и начали так громко разговаривать, что разговор этот сильно походил на брань. В комнате становилось душно; свеча нагорела, дым от дьячковой сигары ел глаза. Регент, придерживая дьячка за сюртучную пуговицу, ни к селу ни к городу пояснял ему в десятый раз, что жена его ангел и что не будь ее, он бы совсем погиб. Потом разговор необыкновенно быстро свернули опять на пение, причем дьячок уже стал утверждать, что цис-дур и же-моль в сущности одно и то же[48], что вся штука в воздыхании, и наконец положительно доказал, что всех этих композиторов давно пора бы гнать по шеям. Несмотря на это, регент еще сходил в переднюю, опять растолкал Петьку и послал его за третьим полуштофом.
— Нет, ты постой! Ты слушай меня, что я тебе буду говорить! — кричал регент, дергая дьячка за сюртук.
— Все это пустые слова.
— Нет, я тебе докажу, — кричал регент. — Погоди! Где тут у меня ноты были? А вот за закуской-то и забыл послать.
— Фекла!
В дверях показалось недовольное лицо кухарки.
— Фекла! — строгим голосом говорил регент, стараясь в то же время не шататься. — Ступай принеси огурцов!
— Барыня не велят.
— Так ты не пойдешь?
— Не пойду!
— Вот и выходишь за это свинья. А я сам пойду.
— Ну, ступайте! Вот она вас, барыня-то.
Однако, подумав немного и сообразив, регент не пошел, а закричал только:
— Пошла вон! У! Ябедница!
Кухарка ушла. Принесли третий полуштоф. Баса и тенора опять стали подходить к графину.
Вдруг совершенно неожиданно регент сел за фортепьяно, взял несколько аккордов и крикнул: «По местам». Из передней явились заспанные мальчишки, весь хор стал в кучу.
грянул регент, отчаянно барабаня по клавишам.
подхватил хор.
— Сарафан мой синий, — мычал пьяный дьячок, болтая под столом ногами.
48
Цис-дур и же-моль (вернее: ге-моль) отнюдь не одно и то же, так как это две различные тональности.