Объяснять ведущему рубрику «Диско-клуб», что Бердяев говорил об истоках русского коммунизма, Евгений не стал — политический диспут не входил в его планы.
— Виктор Денисович, как мне найти Алевтину Васильевну?
— Поднимемся ко мне, я дам адрес. Заодно посмотрите комнату, где работал Павел…
Комната, куда привел его Полянский, размерами походила на спортивный зал. Восемь столов с компьютерами, высокие и чистые окна с приоткрытыми фрамугами, за которыми простиралась панорама Приморска, море на горизонте.
— Вот его стол. Сейчас за ним сидит новенький, пришел к нам из «Приморской нефти».
— Что-то могло здесь остаться после Павла? — спросил Евгений, поздоровавшись с сотрудниками «Губернских ведомостей». — Может быть, какие-то бумага?
Две женщины и молодой парень с «конским хвостом», перетянутым резинкой, заулыбались.
— Да что вы! — махнул рукой Полянский.
— Тут после его смерти гэбэшники такой шмон устроили, что и пыли не осталось, — сказал парень, закурив «Мальборо».
— Даже в наши столы лазили, — заметила сотрудница помоложе. — Хотя все важное он забрал домой еще перед командировкой.
Парень опустился в кресло по ту сторону стола Козлова, стряхнул пепел в маленькую, похожую на перевернутую шашку, черную пепельницу.
— Нашли старый блокнот с телефонами, — напомнил он.
— Да, ежедневник. Большой такой, потрепанный, в голубой клеенчатой обложке. Лежал всегда в верхнем ящике стола, мы им иногда пользовались, там у Паши были записаны телефоны московских редакций и расписание поездов.
— А почему гэбэшники-то? — посмотрел Евгений на парня.
— У него все гэбэшники, — ворчливо проговорила сотрудница постарше и пробежала пальцами по клавишам компьютера.
— Да потому что действительно «гэбэшники»! — заверит тот. — Один — заместитель начальника УФСБ Давыдова, фамилию не помню. Когда ФСК в ФСБ переименовали, читатели нас письмами завалили, я ездил в Большой дом на Кипарисную за разъяснениями, интервью у него брал.
— Игорь Васин, — представил парня Полянский и протянул Евгению листок с адресом Козловой. — Из отдела писем.
— Спасибо, — спрятал адрес в бумажник Евгений.
— Я провожу вас.
Они вышли в коридор, дошли до лифта.
— Виктор Денисович, что все-таки было утром третьего марта?
Полянский вызвал лифт, сунул руки в карманы пиджака и вздохнул:
— Не знаю, что рассказывали вам вахтеры, но думаю, что добавить нечего. Представьте себе мое состояние — ничего не помню, все как в тумане…
— А все-таки?
— Я постучал. Павел не отозвался. Постучал сильнее. Тишина. Спустился к вахтеру, узнал, что он не выходил и что Нелли ушла поздно, кажется, в час ночи. Я заглянул в замочную скважину, на ручке висела косынка. Тонкая, полупрозрачная красная косынка — я видел, она носила ее на шее.
— Она что, всегда там висела?
— Да нет, всегда, когда Павел был в комнате, с обратной стороны торчал ключ. А на этот раз ключа не было.
— А почему вы выбили дверь? Что-нибудь почувствовали?
— Почувствовал?.. Я перед этим постучал ему кулаком и даже, по-моему, ногой. Мертвый бы проснулся! Простите, нелепое сравнение… Спустился опять на вахту, позвонил от дежурного по телефону — тишина, никаких гудков. Ни коротких, ни длинных.
— Да? А Битник мне об этом не рассказывал.
— А его там и не было. Ему в восемь нужно было смену сдавать, они всегда обходят общежитие перед концом смены, проверяют запоры на окнах.
— Почему же не было гудков?
— Потом оказалось, что шнур обрезан в двух местах — у розетки и у аппарата.
— Вы вернулись и сломали дверь?
— Я вернулся и сломал дверь. До этого ее уже ломали — Паша как-то ключ потерял, так что замок держался на честном слове. Он сидел за столом, положив голову на руки, будто спал. Все бумаги вокруг, постель, стена, абажур настольной лампы, его футболка — одним словом, все было в крови. У меня мысли об убийстве не было, я подумал, что он вскрыл себе вены. Все как-то, знаете, связалось… Ну, бросился вниз по лестнице, чуть не упал, очки разбились. Крикнул Егору Александровичу, чтобы он вызывал милицию — я без очков и номера на диске не увижу.
— Что именно крикнули?
— Что крикнул?.. Не помню. А какое это имеет значение?
— Да нет, никакого, разумеется. Ну-ну, вы вернулись наверх и?..
— Вернулся, закрыл дверь и стал ждать милицию.
— В комнату не входили?
— За кого вы меня принимаете? Я ведь детективы читаю. Зачем мне лишние неприятности?
Лифт остановился. Они вышли, подошли к турникету.
— Красивые у вас очки, — улыбнулся Евгений.
— Запасных не было, пришлось купить, — хмуро ответил Полянский. — Что, удовлетворил я ваше любопытство? Если вопросов больше нет…
— Только один, Виктор Денисович, только один: за что все-таки убили Козлова?
Полянский засмеялся, помотал головой:
— Вы бы еще спросили кто!
— Ну, это как раз просто. Стоит лишь понять, кому это было выгодно.
— Это не ко мне.
— Я понимаю. Спасибо.
Солнце тонуло в перьях облаков, было ветрено. Столичное шоссе гудело нескончаемым транспортным потоком, состоявшим в основном из иномарок. Евгению показалось, будто он находится сейчас не в России и не на Западе, а между двумя мирами, в полосе отчуждения. Три чашки черного кофе, выпитые с утра, заставляли сердце стучать чаще обычного, создавая иллюзию беспокойства.
Евгений перешел через улицу и не спеша направился вдоль газона, отделявшего тротуар от городского сквера. Перед глазами у него все еще стоял «диск-жокей» Полянский. Ложь, казалось, исходила из самой натуры этого человека, за каждым его словом чувствовалась неприязнь к Павлу. «Честный и неподкупный» Козлов в его характеристике представал карьеристом, способным переступить через труп родной матери. На вопросы «диск-жокей» отвечал с очевидной тенденциозностью: губернатор — прогрессивный хозяйственник, этакий Давид-строитель; главный редактор Шпагин — талантливый, что выражается в «тонком ощущении читательских потребностей»… Во всем так и сквозило: хороший парень был Паша Козлов (de mortuis aut bene, aut nihil[2]), но все хорошее в нем — благодаря покровителю. Не стало Зырянова — не стало и Паши, не ужился по причине своего необузданного нигилизма и тяги к сенсациям.
Евгений дошел до детской площадки посреди сквера, сел на скрипучие качели («Скверные качели», — скаламбурил походя), мысленно продолжая анализировать беседу с Полянским.
Если верить «диск-жокею», у него была папка с ксерокопиями статей Козлова. Зачем он собирал их и хранил у себя? Положим, папку презентовал Полянскому сам Козлов (что весьма сомнительно: человеку Шпагина, с которым у него «не сложились отношения с самого начала»?). Мать Козлова эту папку взяла — у нее что, статей сына не было? Она ими не интересовалась или в папке было что-то из неопубликованных материалов? О происхождении этих ксерокопий стоило, конечно, спросить у самого «диск-жокея», но Евгений и без того насторожил его, учинив допрос. А потому все, что можно (и нужно) было узнать из других источников, оставил до выяснения. Больше всего его заинтересовала статья «о ходе приватизации», так напугавшая Шпагина. «Не она ли стала причиной Пашиной смерти? Была ли она в той папке? — размышлял Евгений, поскрипывая качелями. — Подсунул ли Полянский папку с какой-то целью или попросту решил избавиться от нее?» Он достал блокнот, нашел чистую страничку и записал:
1. А. В. Сутеево. Папка.
Что могло перепадать ведущему рубрику «Диско-клуб» от высокочтимых им администрации Приморска и главного редактора Шпагина? Хотя, кажется, он говорил, что по совместительству отвечает за рекламную страницу. Эта «сейка», фирменный «прикид», золотая оправа…
2. Реклама.
Третий пункт на листке блокнота был записан так: