Выбрать главу

Генри то и дело сбивался с тропы, хитро петлявшей в новозеландском лесу. Само ее существование здесь казалось непонятным и вздорным: не верилось, что кто-то когда-то осмелился пропороть ею этот зеленый, буйно расцветший лес.

Только через четверть часа Генри выбрался из столпотворения стволов, лиан и кустарников. И, оглянувшись, понял, что позади остались не зловещие дебри, а всего лишь обыкновенная рощица, какую встречаешь в Новой Зеландии чуть не на каждом шагу.

Теперь он стоял на опушке, ручей шелестел камешками ярдах в десяти, а дальше, на целую милю окрест, стлалась заросшая мохнатым кустарником долина. С трех сторон ее обступали горбатые горы. Генри прошелся немного вдоль ручья, но откуда-то сбоку снова услужливо выползла тропа — на этот раз вполне приличная, утоптанная тропа, не чета прежней.

Стянув с себя постылый балахон, Генри закинул его на плечо и бодро запылил башмаками, держа курс на серо-зеленые нагромождения скал.

… Окаменев, они молча пялились друг на друга из-за обломка скалы. Тот, у кого было два глаза, чувствовал: еще мгновенье — и трепещущее сердце оторвется, подпрыгнет и застрянет в пересохшем горле.

Переживал ли так второй — тот у кого было три глаза? Вряд ли. Загадочное спокойствие светилось в его неподвижном взгляде, и длинный рот, кончающийся в складках шеи, казалось, готов был раздвинуться еще шире в демонической усмешке.

Но вот трехглазый шевельнул пятерней камешек, презрительно тряхнул петушиным гребнем и, волоча хвост, нехотя втиснул свое шершавое, отливающее маслянистой желтизной тело в расселину.

Генри перевел дух. Если б смог, он отвернулся бы от самого себя. Никогда не считал себя Генри трусом. Никогда. Теперь знает точно: он заурядный трус.

Большая ящерица… Пусть даже очень большая ящерица. Допустим, кошмарная — три глаза, гребень. Но помирать от страха оттого, что встретил ящерицу не с ладонь, а с целую руку…

Генри сплюнул и, задрав голову, с неприязнью посмотрел на все еще далекую вершину. Час, а может, и все два карабкается он по уступам, а оглянешься — будто и не поднимался. По словам Етики, идти следовало через какое-то ущелье. Тогда, не забираясь на верхушку, попадешь на ту сторону горы. Но где оно, это ущелье?

Он поймал себя на мысли о возвращении, и ему стало стыдно.

Обругав себя пообидней, Генри встал с камня, огляделся и с мрачной решимостью побрел вверх по склону в сторону одинокого дерева, похожего на раскидистую сосну. Если взобраться на его макушку, возможно, удастся что-нибудь высмотреть. А вслепую проплутаешь и до вечера.

Сейчас он уже не обращал ни малейшего внимания на природные красоты: усталость и жара растрясли его любознательность. За время, проведенное в горах, он не встретил ни человека, ни зверя — одну лишь гаттерию, что так напугала его. Правда, птиц, особенно попугаев, здесь было великое множество. Но и они были невидимками в путанице ветвей.

Когда до заветного дерева оставалось не больше сорока ярдов, на пути Генри выросло препятствие. Хаотическое нагромождение крупных и мелких обломков скал, когда-то, видимо, скатившихся сверху, чудом удерживалось на склоне. Сначала он решил подняться чуть выше и обойти каменную россыпь. Но уязвленное самолюбие все еще саднило. Опасно? Тем лучше. Рискнуть? Непременно. Надо же доказать Генри Гривсу, что Генри Гривс — не трус.

Приблизившись к завалу, он ухватился за верхний край крупного камня и напряг мускулы. Рраз! — и он уже грудью лежит на горячем обломке скалы, усеянном колючими камешками. Теперь оставалось, пробираясь от валуна к валуну, преодолеть еще несколько ярдов.

— Только осторожнее, сэр! — вслух произнес Генри. — Сломаете ногу, пеняйте на себя!..

Внимательно вглядываясь, он мысленно проложил маршрут: сначала ступить правее вон того, похожего на кувшин, камня, затем взобраться на площадку, а оттуда…

И тут он почувствовал, что его скалистый плацдарм ожил. «Землетрясение», — промелькнуло в мозгу, и тотчас противное, знакомое с детства ощущение охватило Генри Гривса. Это был уже четвертый легкий толчок за неделю, прожитую им у отца. Будь Генри на равнине, он и не поморщился бы, но сейчас…

Произошло то, что должно было произойти: каменный оползень шевельнулся, сорвался с ненадежного якоря и с грохотом продолжил свой путь к подножию. Пройди Генри по завалу еще несколько шагов, от него не осталось бы и пуговицы.

К счастью, он стоял на самом крайнем обломке. И когда каменная лавина ринулась вниз, Генри по-заячьи вскрикнул, что было сил прыгнул в сторону и, теряя сознание, покатился со склона…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

которая расскажет о беде, постигшей старого Те Иети

Тауранги был смущен. Никогда раньше не испытывал он такого беспокойства. Ни разу за семнадцать лет не усомнился он в непогрешимости своего отца, благородного Те Нгаро, мудрого вождя храбрых нгати и величайшего воина, чье имя наводит ужас на соседние племена. Те Нгаро, с которым никто не сравнится по мощи своей маны — магической силы, что дарит человеку удачу и счастье.

У старого Те Иети тоже была мана, хотя и ничтожная: он ведь был бедняк и простой воин. Вчера он лишился и этой незначительной, дарованной богами силы. После того как лодка рыбачившего Те Иети разбилась о камни, всем стало ясно, что боги отвернулись от подслеповатого старика. Воин, утративший ману, не достоин сочувствия. Он должен подвергнуться наказанию — муру. Сегодня утром Те Нгаро собрал всех жителей деревни, чтобы выделить нескольких мужчин, которым надлежит разграбить до последнего крючка имущество Те Иети.

Провозглашение муру было священным обычаем родного племени Тауранги. Он знал, что и в других племенах, которые ведут свою родословную от лодки «Таинуи», вожди подвергают действию муру дома и огороды воинов, впавших в немилость у богов. Тауранги помнит, как была разграблена хижина тощего Мароро, от которого ушла жена. Как в щепки были разнесены амбары с только что собранным урожаем у Татуа, сломавшего на охоте руку. Как пировала вся деревня, поедая съестные припасы Тапуае и Те Пуники, угодивших в плен к ненавистным нгапухам. Однажды — это было позапрошлой весной — и сам Тауранги был назначен в число исполнителей муру. С не меньшим усердием, чем остальные, он рубил топором стены амбара, разбрасывал рыболовные снасти и мешки с кумарой и стягивал с крыши хижины доски и сухие пальмовые листья. Тогда Тауранги не задумывался, справедливо ли подвергать муру имущество смельчака Те Pay, виноватого лишь в том, что у него заболел и умер сынишка. Больше того, Тауранги ликовал, унеся из дома Те Pay отличное ружье, полмешка пороха и короткую палицу, изукрашенную резьбой.

Что же происходит с ним теперь? Почему так неприятно смотреть на сегодняшнее муру? Неужели из-за нее?

Не поворачивая головы, Тауранги скосил глаза туда, где в сторонке от весело гомонящей толпы стояли двое — лысый, быстро мигающий старик в ветхой набедренной повязке и маленькая круглолицая девушка в белом переднике и узорчатой накидке, в которую были искусно вплетены перышки киви. Это были неудачник Те Иети и Парирау, его дочь. Не отрываясь они смотрели на парней, которые заканчивали свою удалую работу: двое самых дюжих подрывали каменными теслами столбы, подпирающие навес, а четверо вязали в узлы нехитрый скарб семейства Те Иети. Амбар был уже очищен. На земле, в нескольких шагах от изувеченной хижины, были свалены в кучу вязки сушеных корней папоротника арухе, три спелые дыни и несколько мешков кумары. Вечером все эти припасы будут съедены жителями деревни. В общей трапезе примет участие и Те Иети. Ему придется сегодня выслушать немало горьких упреков от тех, кто надеялся полакомиться свининой и сушеной рыбой, которых не оказалось в амбаре старого вдовца.