Анна открыла глаза. Вот она и дома. От плаща исходил явственный запах молодой березовой листвы. Запах дома. «Вот это и случилось», – подумала она с тихим счастливым смехом. Его лицо почему-то стало видеться менее отчетливо. Кто он? Может быть, фавн из ближнего леса?
Не стоит вновь погружаться в фантазии. Просто над Амиатой нависли тяжелые тучи, сгустился сумрак, и черты Бернардо сделались едва различимы. Скоро и склоны гор нельзя будет разглядеть из-за тумана, наползающего со всех сторон, чтобы вновь окружить Анну коконом, отделяющим от всех остальных, – отверженную, отлученную.
Думать об этом не хотелось. Вершины уже утонули в белесой дымке. Анна сжала руку Бернардо и плотнее укуталась его плащом. Вот он, ее кокон.
Запоздалый луч упал на одно из окон крепости, осветив чью-то фигуру, смутно знакомую. Затаившийся там человек все видел. И, конечно, не замедлит оповестить всех, кому это интересно. Например, Папу Римского, который ждет от нее покаяния и искупления. Который утверждал при последнем разговоре, что люди не умеют ограждать свои вожделения рамками разумного. А она отвечала: «Ошибаетесь, Ваше Святейшество».
Он все не приезжал, хотя и обещал встретиться с ней после своего возвращения из Рима.
Анну не покидал страх. Ее преследовали мысли о человеке, стоявшем у крепостного окна, видевшем все, – и с тех пор, как иногда казалось, продолжавшем неотступно следить за ее чувствами и поступками. Поступки же были таковы: она ходила к священному источнику, пила там воду, но не затяжелела, не смогла забеременеть от Бернардо, как раньше не могла от Лоренцо. Действительно, на ней лежит проклятье. Каменные утесы и глинистые гроты – единственные свидетели ее слез.
Анна тосковала по Бернардо, которому отдала все, поведала о самом сокровенном, а он не ехал. Что случилось? Если у окна тогда стоял приходской священник, Лоренцо, вне всяких сомнений, сразу же получил известие о ее грехопадении, и, когда архитектор пришел просить об аудиенции, арестовал его. А ведь это почти наверняка был падре: Папа Римский приставил его наблюдать за строительством плотины у Баньо-ди-Виньони.
Плотина росла день ото дня. Шли проливные дожди. Скоро долина скроется под волнами, как пожелал Пий Второй, и замок Лоренцо станет островом в едином большом море.
Миновали весна и лето. Жизнь в усадьбе наладилась, никто больше не назвал бы ее заброшенной. Наступил октябрь. Прошел год со времени расторжения брака, но Анна так и не получила своих книг, привезенных когда-то из Норвегии. Хотя это ее имущество, без дозволения бывшего мужа сундук оказался недосягаемым. Лоренцо ни на какие просьбы не отвечал. Доходили слухи, что он командовал папскими войсками во время битвы с королем Сигизмундом за Фано.[29] Сражение, как говорят, было жестоким и кровопролитным.
В усадьбе давили виноград, когда заметили двух всадников, медленно поднимавшихся по крутому склону.
Лиам и Андрополус бросились к Анне. Остановился вол; стряпуха у печи застыла с налипшим на пальцы тестом, глядя на приближающихся нежданных гостей; давильщики выскочили из огромных чанов как были: длинные Рубахи подобраны и завязаны высоко на бедpax, ноги красны от сока, – и, посмеиваясь, укрылись за стволами деревьев, чтобы не показываться на люди в таком затрапезном виде. Приехавшие, солдаты в мундирах папской гвардии, спешились.
«Убили. Лоренцо убили», – подумала Анна. Вот так же боялась она неожиданных визитеров, когда ожидала известий о муже из Константинополя. Сдерживая дрожь, она спросила:
– Чем мы обязаны вашему приезду?
– Я сражался в войске господина Лоренцо, не жалея жизни, – ответил один из солдат. – Так что, наверное, заслужил кружку от его лозы!
Анна велела принести вина и хлеба.
По пути гонцы искупались сами и вымыли лошадей в источниках Баньо-ди-Виньони – об этом со всей определенностью говорил исходивший от них запах серы.
Солдаты подняли бокалы:
– За победу! Знайте, что с двадцать пятого сентября Фано наш! Да здравствует кондотьер, вручивший Папе Римскому ключи от города, оставшегося неразоренным!
– Как было дело? – заинтересовался Андрополус.
– Понимая, что ему не выдержать осады, Сигизмунд приказал своему сыну Роберто сжечь Фано. «В атаку!» – крикнул, узнав об этом, господин Лоренцо. Стремительный приступ – и город, цел-целехонек, принадлежит нам. Выпьем еще!