Алек спустился в метрополитен. Он годами не пользовался метро и не ездил на поездах по маршруту «F» [52].
Он помнил более ранние модели поездов. Тогда они изготавливались из древесины. Поезда были оснащены ременными петлями, изготовленными из прочнейшей материи, а не из холодного метала. Места для сидений были мягкими, и не было никакого кондиционирования воздуха и теплооснащения. Он разглядывал людей, находящихся в вагоне вместе с ним: парочки страстно обнимались, жадно целуя друг друга. Им явно требовался гостиничный номер. Молоденькая мать читала своему сыну. Двое парней одеты в джинсы, клетчатые рубашки и жилеты в оранжево-белую полоску. Один парень был в оранжевой каске с фонариком. Это работники городского транспорта, направляющиеся домой. Семейства, разряженные в честь праздника. Должно быть, они посещали рождественскую елку в Рокфеллер-центре [53].
Рождественская пора. Хо-хо, кровавая пора.
Состав остановился на пересечение Смита и Девятой [54]. Они приблизились к железнодорожной эстакаде. В его вагон зашли пассажиры. Двое мужчин и женщина сели на разноцветные, оранжево-белые сиденья напротив него. Из всех людей в вагоне Алек отчетливо почувствовал волнующий запах крови лишь от одного мужчины, который разносил газеты. Сладковатый запах меди. Должно быть, у него было превосходное здоровье. Сквозь плотную, стеганую куртку мужчины Алека слышал, как сокращается его сердце. Он видел паутину близко расположенных к поверхности кожи вен. Кровь мужчины пела и взывала к Алеку. Мужчина расстегнул куртку, а затем верхнюю пуговицу клетчатой рубашки, словно приглашая Алека к трапезе. Он может укусить, и никто в вагоне этого не заметит. Это было бы быстро, безболезненно… Нет, нет, это в нем говорил гнев. Он не поддастся этим низменным инстинктам. Алек отвернулся от мужчины и устремил взгляд в снежную ночь.
Город исчезал под ледяным спокойствием и равнодушием тихо падающего снега. Люди уже не мчались стремглав. Такси двигались в более медленном, необычном для Нью-Йорка темпе.
Нью-Йорк сиял особым блеском. Свет, преломляясь от снежного наста, окрашивал обыденные вещи в нежно-синие цвета.
В такую ночь хорошо свернуться калачиком в постели с книгой или с кем-то любимым. Наблюдать за падающим снегом и потягивать горячий шоколад, или заниматься «акробатической» деятельностью.
Это Рождество пройдет не без Тани.
Он сошел с поезда на Форт Гамильтон Паркуэй, прошел два с половиной квартала и пересек путепровод, направляясь в сторону Таниного дома. Она жила на самом верхнем этаже, балкон ее квартиры выходил на фасад здания. Взобраться по кирпичному фасаду поздним вечером — довольно трудное занятие, но он проделывал этот трюк и раньше. Алек огляделся по сторонам. На улице было пустынно, его никто не заметит. Даже машины не проезжали мимо, так что это было идеальный момент для того, чтобы вскарабкаться вверх.
Через три минуты он достиг Таниного балкона. В ее квартире было темно, но он чувствовал ее присутствие. Она крепко спала. Он перепрыгнул через перила и тихо приземлился на балкон, взметнув ногами снежинки. Проверил французские двери. Они были заперты изнутри. Алек видел очертания спящей девушки сквозь прозрачные занавески дверей. Он мысленно потянулся к ней: «Таня, открой дверь».
Он увидел, как она заворочалась.
«Таня, открой дверь». Он отступил подальше от дверей, так чтобы она его не увидела.
Таня откинула одеяло и открыла балконные двери, а потом вновь забралась в кровать.
Алек вошел в темную комнату. Он любил темноту. Она была не столь сурова к его глазам, как свет. Он посмотрел на спящую девушку. Она выглядела прекрасной, спокойной и отдохнувшей.
Застонав во сне, она перевернулась на правый бок.
Он знал, что у нее был тяжелый день. Во время своего сна он ощутил ее потрясение и радость чему-то. Несомненно, его тянуло к ней. При желании он мог бы читать человеческий разум с величайшей легкостью и без зазрений совести. Но когда дело касалось Тани, он вопиюще игнорировал ее право на личную жизнь, хоть она и была по природе своей самостоятельной особой.
Какое-то время Алек испытывал чувство вины за то, что принудил девушку пригласить его в дом. Он чувствовал себя навязчивым ухажером, выходцем с того света, но что еще ему оставалось делать? Он не мог находиться вдалеке от нее слишком долго. Для него это было физически болезненно, точно так же, как и для нее — он был в этом уверен.
Как отметил Мэтт, он стал сварливее из-за того, что не мог быть рядом с нею. Алек и позабыл, что у него такая психическая связь с ним, он являлся его господином, и иногда Алеку надлежало возводить психический барьер, чтобы оградить Мэтта от своего внутреннего мира. Ему пришлось специально изучать свои ментальные силы. Существовало еще много чего, что он не понимал. Возможно, если бы он потратил меньше времени в качестве Инфорсера деда и больше времени уделил самому себе, он был бы более осведомлен.
Алек наклонился и вдохнул запах ее кожи. Она недавно приняла душ и пахла маслом какао.
Таня использовало масло какао для смягчения кожи. «Женщины и их ритуалы», — подумал он. Но это было мило. Она изумительно пахла. Долгожданное избавление от запаха йода, которым она «блистала» в последнее время из-за всех тех ран, что получила в результате нападения мужа клиентки.
Должно быть, он наклонился слишком низко, потому что заметил как маленькие волоски на ее шее стали дыбом. Ее рука взметнулась, словно собираясь прихлопнуть муху. Алек наклонился к ней и успокаивающе зашептал на ухо, она вновь погрузилась в сон, тотчас прижав руку к уху.
Он осторожно убрал ее вниз, положив в более удобное положение.
На вид Таня была такой теплой и сладкой. Он не мог противиться ей. Алек снял с себя плащ и положил его поперек кровати. Вслед за плащом слетели бежевые замшевые сапоги. Бесшумно, как пантера, он взобрался к ней на постель. Кровать скрипнула под весом Алека. Он легонько прикоснулся к лбу Тани губами и отдал ей прямой приказ глубоко уснуть.
Алек прижался к ее изгибам своим телом. Одной рукой обнял за талию. Другую руку положил на подушку над ее головой. Носом он уткнулся в ее плечо так, чтобы можно было вдыхать ее запах всю ночь. Его одежда стала оскорбительным препятствием. Он встал и откровенно грубо сорвал с себя белоснежную рубашку. Он вновь обнял Таню, чувствуя близость, к которой так стремился.
На этот раз его нагая грудь была вплотную прижата к ее спине. У нее были костлявые лопатки. Они упирались ему в ключицы. У нее всегда были костлявые лопатки, даже когда она была мужчиной. Эта особенность ее телосложения напомнило ему о былом. Он жил так долго, что зачастую прошлое возвращалось к нему в той или иной форме, заставляя его вновь все пережить. Надо полагать, именно это происходило и сейчас. Ему не хотелось вновь пройти через это. Таня была иной, но не чужой. И та же самая, и нет. Она была все такой же прекрасной, самоотверженной и рискованной, как и те, кем она была прежде. Она была ключом к его страсти.
Тянулись часы, а он по-прежнему был в постели вместе с нею, вспоминая те времена, когда они были очень счастливы. Он вновь оказался в том же самом затруднительном положении.
В то время она была Констанс Деверо и после встречи с ней на Квартеронском[55] балу[56] в Новом Орлеане ее мать всецело отписала свою дочь Алеку в качестве узаконенной любовницы. Он обратился к ней с просьбой переехать вместе с ним в Канаду, где они смогли бы без всяких помех и политических ограничений узаконить свои отношения. Таких, как они, на юге было немало.
— Прежде, чем ты согласишься принять меня в мужья, я должен тебе кое-что рассказать.
Они выехали на пикник. Констанс отставила свою чашку чая, внимательно его слушая.
Черты его лица исказились от страданий и такой острой тоски, что она взяла его руку в ладони, сопереживая и разделяя его чувства.
53
В Нью-Йорке рождественская елка устанавливается перед Рокфеллер-центром. На этом месте елка традиционно устанавливается с 1931 года. Гирлянды состоят из 30 тысяч лампочек. На вершине красуется хрустальная звезда 2,7 метров в диаметре, сверкающая кристаллами Сваровски.
54
Бруклин, Нью-Йорк. Здесь проходит транзитная наземная линия эстакадного железнодорожного пути Smith Street Line.
56
Квартеронские балы более напоминали частные балы креольской аристократии, куда допускали только по приглашениям. Более того, многие из тех мужчин, которые их посещали, были одновременно и завсегдатаями креольских балов. Целью квартеронского бала было налаживание официальных связей между этими мужчинами и прекрасными юными квартеронками. Матери вели переговоры о контрактах и содержании для дочерей, которые становились placées — любовницами этих мужчин. Балы представляли собой ярмарку любовниц. Все происходило совершенно официально, и было освящено традицией. Девушка затем водворялась в один из домов, арендованных для подобного рода утех каким-нибудь шаловливым отпрыском богатого и знатного семейства. Там она и оставалась в угоду своему господину, зачастую обзаведясь целым выводком ребятишек с кофейной кожей, в то время как своим чередом разворачивались планы женитьбы этого господина на какой-нибудь несчастной девице его класса и цвета.