Дрексель обернулся ко мне.
— Вилли, ты играешь в гольф в субботу? Тебя ведь не испугает снег на траве, не так ли? — Несмотря на то, что он был на двадцать лет меня старше, здоровьем он отличался поистине медвежьим.
Все следующее лето Дрексель провел в морских странствиях, он собирал ред ких изоподов и других морских созданий с большим количеством сочлененных конечностей. После возвращения мы встретились (если говорить о нерабочем времени) на первом осеннем заседании нашего клуба. Мы пили коктейли в зале антропологии Океании, а Дениз читала табличку, висевшую рядом со статуей из потемневшего красного дерева.
— Тики Атеи, — прочитала она. — Хива Оа, Маркизские острова. Que veut dire[22] «Тики Атеи», любимый?
— Тики — это полинезийская статуя или идол, — пояснил я. — Indubitablement[23], Атея — богиня, которую изображает статуя. — Поскольку Дениз — француженка, мы постоянно говорим на двух языках.
Эта статуя оказалась одним из самых старых экспонатов Музея. Она находилась здесь с девятнадцатого века. Когда христианские миссионеры в Южных морях призывали своих новообращённых уничтожать все остатки «идолопоклонства», некий предприимчивый ученый спас эту богиню.
Должно быть, ему пришлось немало потрудиться: статуя была в семь футов высотой и весила очень много. Она казалась такой же уродливой, как каменные идолы с Острова Пасхи; в общем-то, она от них отличалась разве что пропорциональным сложением. Это был исключительно традиционный образец народного искусства: приземистая, массивная фтура с выпученными губами и круглыми огромными глазами. Осмелюсь предположить, что в свое время эти глаза видели немало человеческих жертв.
Эзо Дрексель неуклюже проталкивался к нам — в одной руке он держал бокал, в другой — руку жены.
— Вилли! — взревел он. — Помнишь, я говорил, что проведу для тебя экскурсию по своему новому залу? И как насчет следующего уик-энда?
— Я днем его вообще никогда не вижу, — пожаловалась Дениз миссис Дрексель. — Он проводит здесь все выходные, следя за монтажом экспозиции. Я удивляюсь, почему сотрудники музея до сих пор не взбунтовались и не вытолкали его взашей.
Я сказал, с радостью приведу в музей детишек — тех, которых смогу поймать. Я мог как угодно относиться к ракообразным, но приглашение от начальника — превыше всего.
Девочки отказались. Стивен сказал, что пойдет, если он сможет взять с собой друга, Хэнка. Я заколебался.
Стивен был милым, послушным двенадцатилетним мальчиком, которого никогда не приходилось наказывать. Но он от природы был несамостоятелен, а заводилой всегда был его друг Генри Шнелл. Этот Хэнк был юный озорник; но отцу следует призадуматься, прежде чем вмешиваться в отношения мальчика с его лучшим другом. В общем, я сказал, что Хэнк может пойти с нами.
Зная склонность Хэнка во весь опор мчаться к тем вещам, которые привлекали его внимание, я попросил мальчиков держаться поближе ко мне. Мы встретили Эзо Дрекселя возле справочного бюро и направились в новое крыло. Потом мы задержались, чтобы побеседовать с Дэвидом Гольдманом. Профессор Гольдман интересовался тем, как развивались рептилии-терапсиды: то ли у них выросли перья потому, что они хотели летать, то ли перья появились для того, чтобы сохранить тепло, а летные качества развились уже позднее. Гольдман взволнованно рассуждал о новых данных, подтверждающих его точку зрения.
Пока мы слушали профессора, мальчики исчезли. Я предположил, что Хэнк, как обычно, помчался вперед, через зал Океании в новое крыло, а Стивен пошел за ним. Я не беспокоился о мальчиках. Но, зная Генри Шнелла, я по-настоящему беспокоился о состоянии музея.
Когда мы вошли в зал антропологии Океании, первое, что бросилось мне в глаза — это тики Атеи. Статуе кто-то пририсовал большие усы одним из таких толстых фломастеров, которыми пользуются дети, делающие графитти в вагонах метро.
Я, запинаясь, пытался извиниться за своих юных дикарей, но Дрексель произнес:
— Неважно, Вилли. Уверен, что это можно отмыть, даже если краска несмываемая. Статуя лакирована. Какой-то идиот покрыл ее слоем лака во время Первой мировой, и с тех пор ее не реставрировали. Оказалось, что это и к лучшему.
И тут я услышал еще одну фразу. Кто-то произнес:
— Ты раскаешься в своей дерзости, смертный!
Я подскочил и уставился на Дрекселя. Мой босс смотрел на статую, засунув руки в карманы и сжав губы. В любом случае, я мог не мог себе представить Эзо Дрекселя, говорящего кому-нибудь, что он раскается в своей дерзости. Это было не в его стиле. В каком-нибудь особом настроении он мог произнести: «Мой дорогой, вы об этом пожалеете!»