— Здесь, должно быть, какая-то ошибка, — произнес я. — Месье Арджентон сдал мне этот на ближайшие три недели. Могу показать вам арендный договор.
— Я тоже… Да, я мог бы вам показать арендный договор, если бы он находился у меня. Я арендовал дом на прошлой неделе, через агента Приваса, в Фор-де-Франсе.
— Ага, — сказал я, — теперь понятно, в чем дело. Я встретился с месье Арджентоном в Соединенных Штатах, три месяца назад. Я заключил договор с ним напрямую. Скорее всего, он просто позабыл отменить свои договоренности с местным агентом. Очень сожалею, что у вас возникли проблемы из-за меня.
— Нет, никаких проблем из-за вас у меня не возникло, месье. Напротив, это мне надо извиняться, что я вас выселяю.
Дело принимало нехороший оборот. К счастью, я был на двадцать фунтов тяжелее этого человека и находился в хорошей форме для мужчины, который не занимается физическим трудом. Я сурово посмотрел на собеседника.
— Вы меня не выселите, месье, — сказал я. — Я здесь; мой арендный договор заключен раньше, чем ваш; поэтому я здесь останусь.
Мужчина начал было что-то говорить, но потом резко обернулся — появился еще один человек. Это был коренастый, мускулистый, чернокожий уроженец Мартиники, в потертой рубашке, штанах, сандалиях и большой соломенной шляпе с широкими полями. Он остановил велосипед, осмотрел нас и сказал:
— Кто из вас, джентльмены, месье Невюри?
— Думаю, что речь обо мне, Уилсоне Ньюбери, — ответил я. — А ты — Жак Лекувре, из Шольгера?
— Да, месье. Месье Арджентон попросил меня поработать у вас.
— Очень хорошо, Жак. Пожалуйста, помоги моей семье занести этот багаж в дом.
— Лекувре! — резко произнес желтый человек. — Тебе известно, кто я такой? — Обращение звучало почти грубо.
Жак Лекувре, казалось, был удивлен.
— Вы… вы тот джентльмен с Гаити, месье Дюшамп?
— C’est moi, done. Теперь скажи месье Ньюбери: когда я требую, чтобы он удалился и оставил дом мне, человеку, у которого есть подлинный арендный договор, то ему лучше бы подчиниться.
Жак выпучил глаза.
— О, месье Ньюбери, дело плохо! Он может устроить вам неприятности.
— У меня и прежде бывали неприятности, — ответил я. — Неси багаж в дом, Жак. Вперед, Дениз; за работу, дети. Тащите вещи!
Губы Дюшампа сжались; он сделал шаг в мою сторону, глаза его злобно сверкнули. Я не сдвинулся с места. Помолчав минуту, Дюшамп произнес:
— Вы об этом пожалеете, месье. — Он развернулся и удалился.
Как только мы распаковали вещи, я отвел в сторону Жака Лекувре. Я встретил Марселя Арджентона, белого уроженца Мартиники, на съезде банкиров в Нью-Йорке. Узнав, что он — из Мартиники, я рассказал, что хочу провести там отпуск. Он сообщил, что собирался в июне поехать во Францию — по каким-то делам, связанным с экспортом сахара — и что я могу на этот месяц взять в аренду его дом, на побережье между Фор-де-Франсом и Шольгером.
Арджентон также договорился, что Жак Лекувре будет работать у меня. Жак был рыбаком из Шольгера, но ему срочно требовались деньги на установку мотора. Я спросил Жака:
— А что там насчет Дюшампа? Кто он вообще такой?
Жак еле заметно вздрогнул.
— Я не знаю, месье. Я совсем ничего не знаю.
— Да, конечно же, знаешь! Давай, рассказывай.
После непродолжительного допроса мне удалось выудить вот что:
— Это Орест Дюшамп, великий quimboiseur[25] с Гаити.
— Кто? — слово показалось мне очень странным.
— Понимаете, месье, houngan; bocor. Вы бы назвали его sorrier.
— О, волшебник! Жрец вуду, верно?
— Ах, нет, месье. Уважаемые последователи vodun не имеют к нему никакого отношения. Сам я — добрый католик; но не все приверженцы vodun так злы, как убеждают нас священники. Но у месье Дюшампа есть собственные последователи. Он пытается управлять всеми bourhousses острова. Дразнить его опасно.
Я покачал головой. Хотя я такой же экстрасенс, как свинка Пэдди, но, кажется, подобные люди слетаются ко мне, как мухи к мусорной куче.
Мы провели остаток дня, расставляя вещи и наводя порядок. Потом мы отвезли Жака в поселок Шольгер, названный в честь человека, боровшегося за освобождение рабов в 1848-м. Дениз занялась закупкой провизии.
Пока она ходила по рынку и лавкам, Жак показал мне свою лодку, которая называлась «Святой Тимофей»; она стояла на пляже среди многих других. Лодки были узкими, остроносыми, с особой конструкцией киля, распространенной на Карибах. Этот киль торчит впереди, как гидравлический таран на линкорах начала века. Почти у всех лодок были имена, достойные добрых католиков: «Св. Петр», «Св. Иоанн», «Святое Семейство»; но один рыбак, очевидно, мусульманин, вызывающе назвал свою лодку «Иншалла».