Княжич, не переча взялся было за висящую на поясе дедовскую саблю, но его остановили, вручив специально затупленный для такого дела палаш. Против него встал рослый капрал с таким же оружием и по команде Панина они скрестили клинки. Противник у княжича оказался шустрым, но и тот за саблю взялся не в первый раз и бились они почти на равных. Затем новик рубил лозу с коня, кидал сулицу, метал стрелы. Последнее упражнение, как видно, пришлось его командиру по сердцу, и он с удовольствием наблюдал, как Щербатов поражает мишени. А вот с огненным боем у него вышел конфуз. Нет, стрелять ему приходилось и раньше, да только вот заряжали его украшенный серебряной насечкой самопал прежде холопы. Сам же он от волнения перепутал последовательность и прежде закатил в ствол пулю, потом засыпал порох и лишь затем забил пыж.
— Стреляй, — как ни в чем, ни бывало, велел ему поручик.
Щербатов приложился и нажал на крючок, кремень исправно высек искру, но выстрела не последовало. Растерянно оглянувшись, он недоуменно посмотрел на Панина.
— Пороху на полку подсыпь, — посоветовал ему тот.
Княжич обрадованно схватился за пороховницу и щедро насыпал на полку зелья. Курок снова щелкнул, порох воспламенился, но выстрела опять не последовало. Щербатов снова взялся за пороховницу и сыпанул еще больше.
— Господин поручик, — шепнул капрал командиру, — эдак он или глаза себе выжжет, или ружье испортит.
— Отставить, — крикнул Панин, но в этот момент случилось невероятное.
Новик не забил пыж между пулей и зарядом, и какое-то количество пороха таки просыпалось внутрь во время очередной манипуляции. Новая попытка выстрела увенчалась успехом, и неподатливое оружие все же бабахнуло. Не полностью подожженное зелье смогло лишь выплюнуть из ствола пыж, упавший в нескольких шагах от незадачливого стрелка. Оставшийся заряд воспламенился уже за пределами ствола, до смерти перепугав княжича уронившего от испуга ружье. Наблюдавшие за этим драгуны закисли от смеха, а Панин подобрав ружье укоризненно сказал:
— Почто врал, будто стрелять умеешь?
— Я умею, это самопал негодный, — насупился княжич.
— Теперь негодный, — согласился поручик, — вечером отнесешь его к мастеру, пусть починит, да за работу заплатишь. А теперь поступаешь в капральство Лопухина и с этого времени он тебе начальник. За всякий твой промах с него спрошу, так и знай.
— А какого он рода? — пробубнил Щербатов.
— Капральского! — отрезал Панин, — а если ты службе радеть не будешь, то так простым драгуном и останешься.
— Не пойду под холопа…
Но поручик уже развернулся и, не слушая его, ушел прочь, а капрал, проводив взглядом командира, сочувственно похлопал новика по плечу и вдруг без замаха ударил кулаком под дых.
— Еще раз холопом меня назовешь, не возрадуешься.
— А кто ты? — задохнувшись от удара, спросил княжич.
— Капрал я твой, дурашка!
Ох и тяжкая жизнь настала у княжича с той поры! Маршировка, вольтижировка, джигитовка… учения ружейные да сабельные. Капрал, ставший ему полным господином, спуску ни в чем не давал и за всякую провинность примерно наказывал. Сечь его, правда покуда не секли, а вот под ружьем и в караулах настоялся вдоволь. Хуже всего было то, что почти все теперь новику приходилось делать самому. Поверстанных вместе с ним двух боевых холопов определили в другое капральство, где они также постигали военную науку. Разве что вечером иной раз тайком чистили коня своему господину, да по воскресеньям платье. Как потом выяснилось, капральства для черного люда и благородного были разные, так что Лопухин и сам был из боярских детей, а потому за "холопа" осерчал недаром. К тому же нраву он был злого и потому всегда находил повод наказать княжича и нагрузить через это службой. Немного полегче было, когда их назначали в караул и они, переодевшись в парадные кафтаны, патрулировали город, красуясь при этом на лошадях, или охраняли кремль.
Над белокаменной Москвой плыл малиновый звон колоколов. Много в стольном граде разных храмов больших и малых. Есть величественные златоглавые соборы, а есть маленькие церквушки, но во всяком храме божием непременно есть хоть малый, но колокол, пусть это даже простой кампан[8]. А на главных соборах стоят огромные звонницы с различными колоколами, звонящими каждый на свой лад. И искусные звонари, ценящиеся ничуть не менее грамотных переписчиков, исправно бьют, благовестят и довольно клеплют на них.
А еще вокруг Москвы много монастырей, в которых иноки молятся за святую Русь и ее царя. И в каждой из этих обителей, я хотя бы раз в год вынужден бывать на богомолье. Это не говоря уж о дальних поездках по святым местам. Впрочем, за время царствования я приучил честных отцов[9], что мой приезд это не только щедрые пожертвования, но и очередная нагрузка на монастырскую братию. Монахи, надо сказать, вовсе не бездельники, как я себе это раньше представлял. Помимо молитв и богослужений всякий монастырь это целое предприятие, где его обитатели не покладая рук трудятся. Разводят скотину и птицу, огородничают, бортничают, пилят лес, треплют пеньку, льют колокола и куют все от железных сошников, до сабель и бердышей. Помимо этого именно в монастырях пишут иконы, изготавливают нательные кресты и свечи и прочую утварь.
9
Святыми отцами принято называть монахов в западной традиции. На руси было принято говорить "честные отцы".