Но усадьба, какой застал её Пушкин, имела несколько иной вид, чем при Вындомском. Старый господский дом уже не существовал. Наследовавшая имение после смерти Вындомского его младшая дочь Прасковья Александровна Вульф с семьёй занимала дом, перестроенный из бывшей фабрики, неказистый, но вместительный. Семья была большая — кроме самой Прасковьи Александровны, незадолго перед тем овдовевшей, пятеро её детей, старшей из которых, Анне, было 17 лет, младшему, Валериану,— 5.
Наполненный детьми, мамками, няньками и прочей челядью, тригорский дом с раннего утра до позднего вечера гудел, словно улей. Здесь было многолюдно, суетливо, но по-семейному тепло и уютно.
От Михайловского до Тригорского считалось немногим более двух вёрст. Дорога огибала озеро Маленец, затем поднималась в гору и полями подводила к самой усадьбе.
Пушкин редкий день не навещал Тригорское, один и с родными.
Обитателям Тригорского он понравился. Его радушно, дружески встречали, и ему было легко, весело в этом многолюдном шумном доме. Он охотно принимал участие в танцах и играх, которые устраивались в «зале» и аллеях большого пейзажного парка.
Перед отъездом в Петербург, 17 августа, Пушкин вписал в альбом Прасковьи Александровны стихи:
Это стихотворение, столь характерное для мироощущения 18-летнего поэта,— единственное, написанное в псковской деревне в первый приезд, и не случайно посвящено оно Тригорскому.
Вероятно, Пушкин с родителями побывал и ещё кое у кого из соседей. Надежда Осиповна скучала на одном месте, любила ездить по гостям. Не могли не посетить и Святые Горы, где у алтарной стены древнего Успенского собора покоился прах Осипа Абрамовича Ганнибала.
Юный Александр Пушкин не вглядывался и не вдумывался так, как это будет позже, во всё, что окружало его здесь.
Но многое из окружающего запомнилось и вскоре дало пищу его поэтическому вдохновению. Когда П. В. Анненков писал, что «много оригинальных и живых лиц встретил Пушкин сразу после окончания Лицея», он, надо думать, имел в виду и лиц, встреченных молодым поэтом в псковской деревне.
Первое пребывание Пушкина в Михайловском в 1817 году длилось около полутора месяцев. В 20-х числах августа он был уже в Петербурге.
Год 1819
«Сокроюсь с тайною свободой…»
2 августа 1818 года Василий Львович Пушкин сообщал П. А. Вяземскому: «Брат Сергей Львович живёт в Опочке, на границе Белорусских губерний. Он приехал в свою деревню 27 июля, а 28-го, то есть на другой день, умерла его тёща <…> Александр остался в Петербурге; теперь, узнав о кончине бабушки своей, он, может быть, поедет к отцу»[59]. П. И. Бартенев даже писал, что Мария Алексеевна скончалась «на руках своего внука». Сообщения эти основаны на известной всем привязанности Пушкина к своей бабушке. Однако они ошибочны. Марию Алексеевну хоронили Надежда Осиповна, Сергей Львович и Арина Родионовна. Александр на похоронах не был.
Он приехал в Михайловское только в следующем году — летом 1819 года. 10 июля из Коллегии иностранных дел получил разрешение на отпуск, выправил «пашпорт» и трое суток спустя был уже в деревне.
Ехали, как и в 1817 году, всей семьёй, тем же путём, на Порхов и Новоржев.
Пушкин только что перенёс продолжительную тяжёлую болезнь, едва не стоившую ему жизни. Он вспоминал впоследствии: «Я занемог гнилою горячкою. Лейтон за меня не отвечал. Семья моя была в отчаянии, но через 6 недель я выздоровел».