- Приветствую тебя, dominus et deus noster[16], – поздоровался он с императором, но с места не сдвинулся, а лишь сдержанно кивнул в сторону тайного советника:
- И тебе, Луций, мои приветствия!
- А, это ты, Петроний? – притворно удивился тот, хотя скорей всего ему уже доложили о приходе префекта.
Домициан снова поторопил Секунда:
- Что же ты не проходишь, Петроний? Полюбуйся, какой выстрел!
- Выстрел великолепен, государь. Я полагаю, следующей стрелой государь наставит этой лани второй рог?
- Ты догадлив, – хвастливо подтвердил Домициан.
Иногда он умудрялся всадить и по паре стрел с каждой стороны головы животного и тогда они действительно напоминали ветвистые рога.
Два охотника, склонив голову перед императором и не поднимая глаз, поднесли ему лук и стрелу. Он принял оружие, вставил стрелу, сделал захват тетивы тремя пальцами, защищенными кожаным напальчником – так он обычно стрелял «на меткость» – и вывел лук на цель. Тетиву до поры не натягивал, иначе рука устанет еще до выстрела; ожидал, когда животное выбьется из сил и замрет.
Наконец, лань затихла, и Домициан начал тягу. Было видно насколько тверда его рука – тетиву натягивал равномерно до тех пор, пока она не легла во впадинку на его слегка раздвоенном подбородке, а наконечник стрелы не коснулся указательного пальца на левой руке, сжимающей лук. В тот же момент он плавно распрямил пальцы. Стрела ушла с негромким шорохом, слегка закручиваясь, и впилась в левую сторону головы животного, туда, где должен был находиться второй рог. Лань высоко подпрыгнула на всех четырех ногах и бешено замотала головой.
Бросив победный взгляд на своих немногочисленных зрителей, издавших торжествующие воз¬гласы, Домициан отшвырнул лук. Отойдя еще на двадцать шагов, он приказал подать ему тяжелый бриттский лук с размахом плечей в рост человека и увесистую, никак не меньше полфунта, стрелу.
Обреченное животное, выбившись из сил, замерло. Только бока ходили ходуном, а круглые глаза, похожие на созревшие сицилийские сливы с мольбой взирали на своих истязателей.
На этот раз император не стал выжидать удобный момент и сходу сделал выстрел. Стрела пронзила грудь и сердце несчастного животного. Передние конечности подломились, и лань рухнула на колени, словно прося пощады у своего палача; еще через миг замертво повалилась на траву.
- Ну что скажешь, Секунд? – спросил император, подходя к мужчинам и на ходу скидывая с левой руки кожаную крагу, защищающую от ударов тетивы.
- Нет равных тебе в искусстве владения луком, государь, – ответил Секунд с поклоном.
- Надеюсь, ты останешься разделить с нами ужин и отведать оленины, Петроний? Кстати, не пройти ли нам в дом?
Не дожидаясь согласия, император прошел во дворец. В зале для приемов Домициан опустился на ложе, расположенное в центре, и сделал приглашающий жест.
- Будь добр, утоли голод закусками, покуда готовится мясо. – Он указал в сторону греческого столика на изящных бронзовых ножках, оканчивающихся козьими копытцами. – Тут всего понемногу: вот устрицы, мои любимые, лукринские, а это – тарентские, заливное из халкедонского тунца... еще вот... рекомендую холодное из жареного дрозда, жаворонки под соусом из трюфелей и замечательное рагу из языков фламинго. Отведай, раздели с нами скромную трапезу. И прошу тебя, чувствуй себя свободно, располагайся с удобством. Говорят, ты много трудишься? Не стоит в твоем возрасте перегружать себя непомерной работой… Иногда полезно и отдохнуть.
- Да, государь, работать приходится много.
- Похвально! Ты заслуживаешь награды за свое усердие. Этим похотливым свиньям, магистратам, научиться бы работать с таким же рвением, как наши старики! – Он сделал ударение на последнем слове. – Но слушаю тебя, ты просил о встрече. Надеюсь, пришел сообщить что-то приятное?
- Боюсь, что сегодня у меня не самые хорошие новости, мой господин, – молвил Секунд.
- Sic! Ты знаешь, как поступали наши предки с теми, кто приносил плохие вести, Петроний? – воскликнул, нахмурившись, Домициан, но тут же успокоил преторианца: – Это шутка, шутка. Можешь быть спокоен. У нас республика, и каждый имеет право говорить всё, что пожелает. Вот Луций подтвердит.
Он кивнул в сторону тайного советника. Секунд тоже повернул голову. Луций пристально, не мигая, смотрел на Секунда. Взгляд этот не предвещал ничего хорошего.
- Не так ли, Луций? – нетерпеливо повторил император.
- О да, государь! В нашей республике всякий гражданин имеет право...
Луций не договорил, какие именно права имеют граждане Империи, остающейся республикой только на бумаге, и со стороны показалось, что сделал он это намеренно.
- Так говори же, Петроний, говори, не тяни – что плохого случилось сегодня в нашем городе. Заметь, Луций, в последние дни мне приносят одни плохие вести. И это в разгар праздников, когда у меня положительно не хватает времени выслушивать даже хорошие.
Он сардонически рассмеялся и посмотрел на обоих, приглашая посмеяться вместе над его шуткой. Они послушно рассмеялись.
- Боюсь прогневить государя, но не соизволит ли он выслушать меня наедине, – попросил Секунд, когда Домициан сделал знак продолжать.
- Это лишнее, – нахмурился император. – Ты знаешь, префект, что Луций обеспечивает мою безопасность, и я все равно должен буду передать ему то, что ты мне сообщишь. Так говори же, не медли!
Мгновение Секунд колебался. Ему страшно не хотелось говорить при Луции. Он знал – хитрый лис чует любую фальшь за милю. Он славился как человек, способный проникнуть в самые сокровенные мысли собеседника, и знал о гражданах Рима больше, чем они о себе сами. Недаром занимал эту особую, не прописанную нигде должность.
Но выхода не было, и Секунд нехотя проговорил:
- Хорошо, государь. Я пришел сообщить... – он на мгновение замялся. – У меня есть точные сведения о подготовке покушения на твою высочайшую жизнь...
- Что-о?! Ну, что я говорил, Луций?! А ты... ты мне не верил.
Похоже, Домициан даже обрадовался сообщению о готовящемся против него заговоре. Он вскочил с подушек и подбежал к стоящему перед ним префекту и вновь обнял его. При этом он с триумфом взглянул на Луция.
- Продолжай, мой верный друг, продолжай! – ободрил он Секунда.
Потом посерьезнел и, взяв преторианца под руку, провел его к ложу, на котором только что возлежал. Тот, уступив настойчивости императора, последовал за ним.
- Расскажи, кто же те негодяи, которые посмели замыслить злодеяние против своего Цезаря?! Мы примерно их накажем… О, можешь не сомневаться! – Как тебе удалось проведать про это? – воздев руки к небу, спросил он Секунда, и в его голосе опять проснулись зловещие нотки.
«Не верит, – подумал префект, – Или верит, но притворяется».
Но он уже находился в стремнине потока, который сам же и сотворил, и ему ничего не оставалось, как только продолжать плыть по течению.
Ты не поверишь, государь, какими низменными могут быть люди, которых ты возвысил. Это...
С этими словами он склонился к императору и прошептал ему что-то на ухо так тихо, что находящийся рядом Луций не расслышал ни слова. Впрочем, он даже и не сделал видимой попытки подслушать, оставаясь невозмутимым – ни один мускул не дрогнул на его лице.
Домициан же выпрямился и с торжеством посмотрел на своего помощника.
- Вот видишь, Луций, как преданны мне друзья. – Он повернулся к Секунду и, бросив на него испытующий взгляд, спросил: – ты же предан мне, Петроний?
- Как можешь ты сомневаться, мой господин! Как можно не любить солнце, согревающее тебя своими лучами?! Как можно не любить родник, дарующий тебе живительную влагу?! – с жаром воскликнул преторианец, хорошо усвоивший: правда колюча, но даже самая грубая лесть сладка.