А тут еще его стали посещать мысли о боге. Это его-то, потомственного атеиста! Он стал бояться кары за содеянное. А это было уже совсем худо, просто из рук вон плохо.
Матвей Петрович боялся этих зловредных мыслей и всячески отгонял их. Но тщетно – мысли «отпускали», но ненадолго.
Он поморщился.
«Это Марлен... Он во всем виноват!» – сделал он робкую попытку оправдаться.
«Ха, ха, ха! – сардонически рассмеялся в ответ его внутренний голос. – Брось, Матвей, это твоя жадность, элементарная жадность и больше ничего!»
«Нет, это всё Марлен! Он сгубил меня. Да, да – он, гад!» – не сдавался Матвей Петрович.
«Не-а, Матвей, это ты са-ам! – растягивая слова, злорадно отпарировал другой, внутренний Матвей Петрович. – Посмотри в зеркало. В нем ты увидишь того, кто во всем виноват. И нечего валить с больной головы на здоровую. Забыл, чему тебя учили папа с мамой, Матвей? А ведь они были такие милые интеллигентные люди. Папа твой даже кандидатскую защитил. И тебе не стыдно?»
«Причем здесь кандидатская?!»
«А притом! Уважали его все, честный был человек...», – огрызнулся вконец распоясавшийся внутренний голос, видимо почувствовав свою полную безнаказанность.
— Ну как, Матвей, – донесся извне голос Нурулло, к счастью прервавший эту неприятную беседу с внутренним Матвеем Петровичем, – брать будешь?
— Даю пятьсот драхм за всех троих, торговец, – сказал вдруг Матвей Петрович не своим голосом.
И оба удивленно уставились друг на друга.
— Э-ээ... Матвей, с тобой всё в порядке? – озабоченно спросил Нурулло. – Какие такие драхмы имеешь в виду? Уж не перегрело ли солнце твою голову? В наших краях солнце очень жаркое. Полежи лучше, отдохни часок... Потом поговорим.
Но Матвей Петрович стряхнул с себя остатки странного видения:
— Извини Нурулло, я немного отвлекся. Всё в порядке. Так сколько ты просишь за них?
Нурулло отослал людей, склонился к гостю и тихо прошептал что-то тому на ухо. Матвей Петрович отпрянул:
— Побойся аллаха, Нурулло. Марлену ты озвучил совсем другую цифру.
— Так это же за рядовых, необученных, Матвей, – откинулся Нурулло на подушки, – а эти... Ты видел как дерутся?! К тому же всё усложнилось. Это же не план через границу таскать, это же как-никак живые люди. И не забывай, цена включает доставку до склада покупателя. То есть, включая таможенные платежи и НДС, – рассмеялся он.
— Марлен... Что он скажет? Я должен с ним согласовать, Нурулло.
— Как пожелаешь, Матвей, – демонстрируя равнодушие, промолвил Нурулло.
Переговоры с Пронькиным по спутниковому продолжались недолго. Цену согласовали на удивление быстро. Матвей Петрович отсчитал из плоского портфельчика несколько светло-зеленых брикетов. Прощаясь, он задержал на мгновение руку Нурулло в своей ладони:
— Да вот еще, Нурулло, Марлен просил передать приглашение. Прилетай в Москву. В августе будет интересное представление. Посмотришь на своих батыров.
— У нас говорят – баходур...
— Какая на хрен разница!
— Для нас разница есть. Ну, ладно, Матвей. От моего друга, Марлена, я принимаю любые приглашения. Обязательно буду.
Гость еще раз пожал ему руку, взгромоздился на заднее сиденье «лэндкрузера», и могучее транспортное средство, распугав индюков, рвануло из ворот обратно в степь, откуда пару часов назад прибыло в этот забытый Аллахом двор...
Итак, читатель, всё, что ты услышал, может статься, – лишь фантазия журналиста, переиначившего рассказ Таждик-аки на свой лад. Ведь журналисты, как известно, обладают исключительно богатым воображением.
И возможно в действительности всё обстояло совсем иначе...
Возможно, никогда не существовало утоптанного двора с тутовыми деревьями в ауле на высокогорной равнине, подбирающейся к настоящим горам; никаких глупых индюков и гелендвагена; и батыров-баходуров тоже не было; не было там ни Нурулло-бузурга, ни отчаявшегося Хафиза, ни дастархана, ни бедного барашка; да и сам Матвей Петрович, вполне возможно, никогда не выезжал на край света, в ту Тмутаракань, в степь, горящую от цветущих маков, – сидел себе преспокойно дома, в Москве, – в наш-то век, друзья, многие, многие дела можно совершать, не вылезая из своего любимого кресла; и не случилось у него от перегрева на солнцепеке странного видения невольничьего рынка, где великан Гатасак оборонялся от наседавших на него бойких италийцев; не было жадного торговца и заворожившего его мешочка с пятьюдесятью декадрахмами; никто не слышал тот разговор между Петронием Секундом и Аррецином Агриппой.
Всё может быть. Кто теперь скажет – что было, а чего не было? Можно, конечно, считать выдумкой все описанное выше, но что отрицать бесполезно – и на этот счет имеются веские доказательства – так это то, что...
В конце июня на одном из московских вокзалов, обслуживающих восточные направления, из вагона поезда дальнего следования на заплеванный перрон вышли несколько молодых мужчин.
Группа эта выглядела более чем заурядно: одеты, как одеваются приезжие из южных республик – спортивные черные костюмы с лампасами, на ногах кроссовки. Из багажа не было ничего, если не считать перекинутых через плечо одинаковых черных спортивных сумок. Лица ничем не отличались от лиц сотен других, вышедших из этого и из десятков других таких же поездов, прибывших в Москву, притянувшую их из дальней дали в соответствии с законом всемирного тяготения, по которому, как известно из школьного курса физики, все тела притягиваются друг к другу.
Итак, всё было как обычно, только вот в походке некоторых из них чувствовалась напряженность. Трудноуловимая, но была... точно была. Они двигались, как будто не в воздухе, а под водой, с трудом преодолевая ее сопротивление.
У конца перрона ненадолго остановились. Один, что постарше, вытащил из кармана телефон и коротко переговорил с кем-то на каком-то, по всей видимости, среднеазиатском языке. Потом, обращаясь к одному из парней, коротко сказал ему:
– Канй, тез бош, Хафиз![52].
После этого они проследовали к выходу и, выйдя на привокзальную площадь, почти сразу же исчезли в новеньком минивэне с затемненными окнами, дожидающимся их в тесной компании с матерящимися таксистами. Когда из сдвижной двери выглянул на полкорпуса внушительных размеров детина и без слов, но красноречиво выпучил бельма в сторону самостийных, алчных захватчиков привокзального пространства, последние предпочли благоразумно заткнуться.
Дверь захлопнулась, минивэн тронулся. Нагло подмигнув опозоренным водилам рубинами стоп-сигналов, он бесследно растворился в столичном автостолпотворении.
Глава XX НА ЗЕМЛЕ ЦАРЯ ОБАТАЛЫ
Не ходите дети в Африку гулять...
К.Чуковский, «Доктор Айболит»
Бывший студент Университета дружбы народов им. Патриса Лумумбы, в прошлом ленинский стипендиат; отец двенадцати девочек от четырех жен; обладатель отнюдь недурного состояния; владелец трех фешенебельных вилл, в том числе: одной – на Лазурном Берегу, второй – в живописнейшем норвежском фьорде и третьей, самой дорогой, в Голливуде; владелец девяти моторных яхт, а также приятных пустяков типа ламборгини Дьяболо, феррари Ф-40, двух «бентли» и новенького «роллс-ройса», не говоря о многом другом недешевом барахле и недвижимости в пределах страны местопребывания; и что самое главное – действующий президент Свободной Африканской Республики Бурна-Тапу господин Апута Нелу, – был не в духе.
В очень, надо отметить, плохом настроении пребывал нынче господин президент.
Всему виной была Сесилия, жена-француженка – вчера она опять родила девочку, что было весьма неприятным сюрпризом. По закону предков, который не имел права нарушить никто, будь он даже президент государства, было строжайше запрещено определять пол ребенка до его рождения.
Да дело даже не в законе! Страх! Метафизический страх не позволял президенту нарушить эту традицию.
Маленький Апута воспитывался в традициях племени тапу, упорно не желавшего отказаться от исповедования культа верховного божества, демиурга Олоруна, несмотря на насажденное в конце XVII века заезжим миссионером христианство. Создав мир, демиург довольно равнодушно отнесся к своему творению и от скуки, а можно заподозрить, что главным образом по ленивости передал бразды правления своему наместнику, божественному царю Обатале и его супруге Одудуве. Парочка то и дело изменяла собственный пол по прихоти шаманов, подобно трансвеститам, но это не помешало им обзавестись потомством.