– Майкл? Это ты?
И так каждый раз, когда Анна пыталась выйти на связь.
– Анна! – кричит она. – Послушай меня! Не ходи в беседку!
Но Анна такая тупая. Она всегда думает только о себе. Привлечь ее внимание невозможно, и от этого теряешь терпение, от этого фарса кричишь:
– Анна! Анна!
…пока голос не сорвешь.
Вдобавок наметились определенные физические ограничения. Прошлое виделось достаточно четко, но было похоже, что Анна тянется к нему чересчур издалека. Временами полностью теряет дар речи, и тогда приходится являть себя иными средствами: через перемены погоды или потоки эмоционально окрашенных предметов. Как если бы Вселенная, где ей теперь приходилось обретаться, пережила инсульт и путала не различные чувства, но разные состояния материи и энергии. Восприятие свелось к практической синестезии[123]. Ее свели к театру, метафоре, символам и эмоциям. Она перепробовала все, но осталась эпифеноменом собственной жизни, фигурой, что с далекого холма семафорит о трагических новостях. Она превратила беседку в ночной маяк, но ранняя версия Анны не поняла сообщения. Она заставила десяток-другой медноцветных маков прорасти на склонах Даунса под утренним солнцем, но язык цветов попросту не так информативен, как язык языка, и спустя время Анна увидела, что все только портит своими потугами.
А ее тело выгибалось такой дугой, что лишь верхняя левая часть грудной клетки касалась пола. Правая нога отведена градусов на тридцать от горизонтали, другая немного согнута в колене. Она была боса. Руки, протянутые в обе стороны, загибались к потолку; ладони раскрыты, пальцы в замедленном движении то скрючивались, то расслаблялись. Под этим неудобным, непривычным ракурсом она вынужденно смотрела на ослепительный свет через блиставшую, полную отражений темную поверхность. Она летела на дно этого пространства и в то же время, кувыркаясь, сквозь него. Все пахло электричеством. Вокруг сновали люди со странной аппаратурой. Иногда, приближаясь, начинали ее обсуждать между собой, словно ее там не было вовсе.
– Мы его регистрируем в планковском времени, – пояснял кто-то кому-то. – Его не удается наблюдать дольше, потому что артефакт уже в собственном будущем, уже меняется.
Они говорили:
– А кот тут при чем?
Смех. Потом:
– Ксенобиологи уже придумали ей имя: Перл.
Ей это напоминало проклятую больницу. Она ненавидела больницы и жуткий мир, за ними стоявший. Что еще хуже, по прошествии времени, секунд или лет, она начала осознавать присутствие другого существа рядом. Иногда Анна чувствовала, как стискивает ее кости, потому что для них двоих места тут не хватало. То был не кот Джеймс, хотя он тут тоже присутствовал – внутри нее, крадучись – и громоздил свои мотивы на ее. Откуда-то из глубин сознания поднялось напряжение, стеснило ее так, что все попытки связаться с более ранней версией себя прекратились. Она слышала голос, далекий, но ясный, внутри своей головы. Голос буянил и жаловался. Кто бы это ни был, что бы это ни было, они падали вместе. Падали, осознавая друг друга. Все свелось к бездумной схватке за тело или то, что они считали телом…
Я бы полюбила, знай я, что это такое. Если хочешь, тебя пропатчат, но любовь скорей похожа на приложение. Это такое настроение, весьма выгодное экономически, эмоционально насыщенное, любовный патч можно себе у дяди Зипа шлепнуть субботним вечером. Мари Роже[124], Марокканская Роза, Роза Мексикали[125], Роза Трали[126], Роза Селави[127]. Иммордино[128], Джанетта, Она Лукосайте[129]. Доктор Альперт сказала: есть следы пары небольших кровоизлияний, а в остальном все хорошо. Потеряла ли я память, чтобы суметь потерять память? В такой формулировке это становится не просто возможным, но обыденным…
Один в Жестянке, вынесенный долгими нежными гравитационными приливами на подветренный берег Тракта Кефаучи, Импасс ван Зант потерял связь с менеджментом своего маленького проекта. Вместе с Ригом Гейнсом исчезло единственное звено, связующее Импасса с тем, что смеха ради стоило называть человечеством. Оставшись без присмотра, он поставил исследования на паузу и принялся смотреть военные новости через СМИ гало.
123
Все эти сцены являются аллюзией на роман Альфреда Бестера «Моя цель – звезды», где Гулливер Фойл в синестетическом приступе телепортируется по собственному прошлому. Отсылки к этому произведению Бестера встречаются и в остальных романах трилогии.
124
125
126
127
128
129