13. Переломный момент и переход таких душ от внешнего благочестия к существенному и внутреннему христианству совершается примерно следующим образом. Все внешние и внутренние благочестивые занятия, вся деятельность души, на которых доселе, часто неосознанно, зиждилось её христианство, становятся для неё тягостными и бессмысленными. У одних это происходит быстро, у других – постепенно. Чтение духовных книг, душеполезные размышления и беседы, устное молитвословие и тому подобное перестаёт питать душу и не может более продолжаться – отчасти из-за того, что прежде столь активный рассудок постепенно обессиливается и делается неспособным рассматривать и понимать духовные вещи так, как это у него получалось раньше; отчасти потому, что понятия и представления, которыми человек прежде наполнил себя, исчерпываются для него, а ничего другого он не может ни принять, ни удержать в себе. Всё, чем душа занималась при своём внешнем и внутреннем делании, начинает крайне её отягощать и больше не производит на сердце и волю такого действия, какое было раньше. Вместо прежнего удовлетворения, сладости и отрады все дела благочестия становятся для души сухими, пустыми, бессильными, или даже и вовсе безрадостными и отвратительными.
При всём этом душа – или сразу, или со временем – начинает чувствовать в себе некое более чем обыкновенное стремление как к внешней тишине и уединению, так и особенно к тишине внутренней, приводящей все её силы в неактивное и приимательное состояние[209]. Это состояние характеризуется простотой, внутренней нерасположенностью ко всему сотворённому и забвением его, сокровенным, тонким, исполненным любви тяготением к Богу и детской верой, сопряжённой с непрестанным вниманием к Его соприсутствию в нас. Последнее – самое важное, оно должно быть в нас и восприниматься нами непременно. Если душа со всем чаянием предаст себя этому (для падшего ума столь диковинному, но на деле поистине спасительному) внутреннему привлечению от Отца (Ин. 6, 44) и вождению Духа (Рим. 8, 14), то чрез такую тишину и упование (Ис. 30, 15) ей придёт помощь от Бога. Тогда душа будет отвыкать от всех своих прежних рассеянностей и рассредоточенностей и от действований по указаниям падшего рассудка, дабы в смиренном безмолвии внимать внутри себя сокровенному воспитанию и научению вечной Премудрости, и, обходя всё несущественное, побочное и привходящее в христианстве, погружаться в сокровенную жизнь со Христом в Боге – что может быть постепенно достигаемо только чрез постоянное умирание со Христом для самого себя и всякого творения (Кол. 3, 3).
14. Тогда постепенно само собой будет отпадать от души всё надуманное, высокопарное, внешнее – всё то, что может сочетаться с похвалой от мира сего или с возношением и восхвалением самого себя, – и человек начнёт входить в некое детское расположение души (Мф. 18, 3) и приступать к простой, бедной, презренной и сокровенной жизни Иисуса Христа. И здесь ему предлагается совсем иное учение, чем прежде. Он должен усвоить и полюбить страдания, нищету и поношение Христово и, напротив, как крайне опасных вещей, всячески избегать того, что услаждает чувства и плоть, избегать богатств и сокровищ земли вкупе со всей земной честью, славой и величанием. Для такого человека становятся непереносимыми не только злые дела, но и недостаточно чистые побуждения, даже и в весьма добрых начинаниях. Его сердце должно поистине и всецело отлепиться от всякого творения и всё более и более отстраняться от всякой – вплоть до самой сокровенной – радости, любви и услаждения всем, что не есть Бог и Божие. Ему надлежит следить за тем, чтобы не произносить ни одного ненужного или необдуманного слова, хотя бы речь шла и о добром и духовном; ему следует постоянно внимать тому, чтобы даже и на краткое время не обременять себя добровольно лишними мыслями, заботами и попечениями. Он уже не может разрешать себе слушать и смотреть, делать или не делать то, что и как придёт ему в голову. Нет, – ибо человек разумеет, что над собой и в себе он имеет Того, в Чьи очи он должен взирать и Кому он должен покорить свою волю во всецелом предании себя Ему. Тончайшее самолюбие, страстное движение души, самодовольство, приписывание себе какого-либо добра в том, что душа говорит и делает, чувствует и вкушает, уже может опечалить и оскорбить Сего высокого и кроткого Гостя. Когда человек обнаруживает в себе эту самость, то он уходит, убегает из себя в подлинном самоотвержении и умирании самому себе, ради любви Божией. Одним словом: я ежедневно, ежечасно и ежеминутно умираю (1 Кор. 15, 31) – когда чрез многочисленные находящие на меня кресты и страдания совне и извнутри, по мудрому водительству Божию, моя падшая самость совершенно умирает во мне.