Недавно я с изумлением проследила, как этот внутренний свет набирал силу по ходу сложной эволюции моих снов. Углубившись в тома своих дневниковых записей за последние двадцать девять лет, я, восхищенная и удивленная, наблюдала, как постепенно проступал в моих снах смысл тех или иных символических образов, и в ретроспективе обозревала извилистые пути их развития. Эта обобщающая картина, в то время, когда я видела конкретные сны, разумеется, не была доступна для моего восприятия. Зато теперь я как бы смотрю с высоты птичьего полета на местность, по которой раньше ходила пешком, — и ясно различаю рисунок ее рельефа. Я чувствую, что начинаю понимать истинную суть вещей.
Я уже говорила, что в моей сновидческой жизни на смену пассивным и негативным персонажам пришли персонажи более активные и положительные. Я описала процесс, в ходе которого «сновидения страха» уступили место «сновидениям гнева», а те, в свою очередь, — «сновидениям изумления». Изменился и ролевой состав моих снов: если в четырнадцать лет мне снились в основном обычные люди из моего непосредственного окружения, то со временем им на смену все чаще стали приходить герои с богатой и глубокой — архетипической — натурой. Особенно это касается женщин, которые обрели в моих снах богоподобные черты и огромную внутреннюю силу: их образы отражали (а частично и стимулировали) сдвиги в моих представлениях о себе самой. Божествами моей Мандалы сновидений являются не боги, но богини, — что свидетельствует о достижении стадии психологической зрелости[92]. Однако все мои сегодняшние женские образы, такие утонченные и сложные, имеют свои генеалогические древа, восходящие к первобытным, можно сказать, «пещерным» прародительницам. Простые и грубые богини диких племен во многих своих функциональных ролях были прямыми предшественницами современных, в личностном плане более зрелых, богинь.
Я убеждена, что в том же направлении развивались и образы света в моих снах. На протяжении примерно трех последних лет я стала замечать присутствие света в своих осознанных сновидениях. Это объясняется не просто тем, что произошел некий качественный сдвиг в восприятии сновидческих образов (их краски обрели большую яркость и прозрачность), — но также и тем, что я теперь вижу конкретные источники света. Например, в сновидении «Дерево Синих Птиц» краски действительно как бы светились; но вдобавок я ощущала точку гудящего света, которая описывала круги по моим ягодицам, и наблюдала светлую полосу в небе. Свет часто принимает в моих снах образ полосы или светящейся щели (например, под закрытой дверью) либо проникает в замкнутое пространство через отверстие наподобие окна. В сне «Paddeus и Воин Джунглей» я видела свет сквозь движущееся окно, а в «Стране ветра и света» он струился из распахнутых окон со всех четырех сторон комнаты. Когда в своих снах я прохожу сквозь «дыру в земле», я всегда двигаюсь навстречу свету. Часто в осознанных снах свет возникает как отражение лунного или солнечного сияния на поверхности океана либо реки; иногда он исходит от самой луны. В одном весьма необычном сне я темной ночью стояла на площадке высокой башни и наблюдала сверху атаку вражеских войск. Я одна могла это видеть, ибо свет исходил изнутри моих собственных глаз; я устремилась вниз, чтобы помочь жертвам нападения.
С тех пор как я стала заниматься даосской медитацией, я часто вижу в своих снах — и осознанных, и неосознанных, — что поднимаюсь вверх по дороге или лестнице (символизирующей канал, по которому движется энергетический ток) к какому-то источнику интенсивного света. Однажды мне приснилось, что темной ночью периодически вспыхивает и гаснет яркий свет, в моменты вспышек заливающий всю округу. В другом сне я наблюдала в небе странный шарообразный аппарат, который искрился и сиял, повергая меня в полное изумление.
Вместе с осознанием той важной роли, которую в моих сновидениях играет свет, ко мне пришло понимание символической функции образов глаза. Я установила, что на языке моих сновидений «глаза» означают состояние моего «я» — точнее, мое представление о себе. Образ «глаза/меня», то есть мое представление о себе, менялся на протяжении последних двадцати девяти лет — в том же направлении, в каком менялись образы женщин; и эту эволюцию можно проследить по формам глаз в моих снах[93].
92
См. главу М.-Л. фон Франц, «Процесс индивидуализации», в кн.: Carl G. Jung,
93
Я долгое время не замечала той ключевой роли, которую играют в моих снах образы глаз. В мои студенческие годы была распространена психоаналитическая теория, утверждавшая, что странные глаза (например, похожие на чернильные кляксы) снятся тем людям, которые в жизни обнаруживают признаки параноидального поведения. Поэтому я не обращала внимания на образы глаз в своих снах и упустила из виду их символическую связь с моим «я», с моим представлением о себе.