Птицы оставались очень значимым символов на протяжении всей моей сновидческой жизни. Мне кажется, они олицетворяли определенную стадию духовного развития. В жизни же наяву птицы были просто моими домашними питомцами.
Например, в период только что описанного спектакля у меня жили попугайчики — пара желто-зеленых неразлучников и красивый самец с бело-голубым оперением. Была также пара желтых канареек — пока у нас дома не поселилось кошачье семейство. Потом, через много лет, я подарила на день рождения своей маленькой дочке Черил поющую канарейку с черным хохолком на голове.
Попугаи легко поддавались дрессировке. Они садились на мой палец, с умным видом задирали головки и брали лакомства, которые я зажимала между зубов; им нравилось сидеть у меня на плече или карабкаться вверх по моей вязаной шапочке, чтобы посмотреть на мир с высоты школьницы-подростка. С канарейками было намного труднее, но мне удалось научить птичку дочери брать из моих рук — через прутья клетки — листик салата. Птичка хрипло бранилась, сердито хлопая крыльями, но в конце концов высовывала свой клюв, чтобы отведать сочного угощения из моих рук. Когда Черил было около восьми лет, она однажды в панике позвонила мне в офис, где я проходила интернатуру по психологии. Рыдая, она рассказала, что канарейка улетела из клетки. Девочка несколько часов безуспешно пыталась поймать ее с помощью бумажного пакета. Вернувшись домой, я легко водворила изнуренную беглянку на место — просто накрыв ладонями, когда она села на книжную полку. Сердце канарейки отчаянно билось под шелковистым оперением. Она умерла через несколько месяцев — вероятно, преждевременно состарившись от пережитого потрясения.
Когда мне было около девятнадцати лет, мой жених на фермерской ярмарке в Эри выиграл в качестве приза цыпленка. Возвращаясь на машине в Филадельфию, я всю дорогу баюкала на коленях, в своих ладонях, жалобно пищавший пушистый комочек. Я прятала цыпленка в коробке, так как жила в казенной комнате при благотворительном заведении, в котором тогда работала. Он любил сидеть у меня на плече, прижавшись к шее под длинными волосами, как в гнездышке. По утрам он гарцевал верхом на моей тапочке, когда я по узкому коридору направлялась в ванную. Дело кончилось тем, что, как можно было предвидеть, директриса обнаружила моего маленького друга и его пришлось отправить к моим родителям в пригород. Потом его, насколько мне помнится, сожрала собака.
В символический комплекс моих снов входили и бабочки — существа еще более хрупкие, чем птицы. Однажды, будучи подростком, я поймала в саду возле дома на Ивовой улице бабочку-данаиду. Мне хотелось рассмотреть ее вблизи. Когда через несколько секунд я ее отпустила, на кончиках моих пальцев осталась золотистая пыльца. Отпечатки моих пальцев все еще были видны на крылышках бедного создания, и летело оно с трудом. Я сожалела о случившемся и была потрясена ранимостью этого существа.
Возможно, меня привлекало в птицах и бабочках именно то качество, которое я ощущала и в себе самой: они казались мне такими же хрупкими, так же неспособными противостоять грубому обращению. Птицы представлялись мне нежными существами, нуждающимися в заботе и отвечающими любовью на любовь. Но они в какой-то степени умели и постоять за себя: попугайчики — ущипнуть за палец, цыплята — клюнуть. Как ни странно, бабочки из моих ранних сновидений при случае тоже могли укусить до крови. Птицы и бабочки (по меньшей мере те, что появлялись в моих снах) сами нападали, чтобы защитить свою уязвимую натуру. Но главное, эти порхающие пугливые существа обладают способностью (если обстоятельства не мешают ею пользоваться), превосходящей наши, человеческие возможности, — способностью летать.
Именно поэтому, как я думаю, душа во многих культурах мыслится в образе птицы. Египетский иероглиф, обозначающий внешнюю оболочку души, ба, изображает существо с головой человека и телом птицы[47]. В христианстве святой дух изображается в образе голубя. Люди, находящиеся на пороге смерти (по причине болезни или несчастного случая), часто говорят, что испытывают ощущение полета. Те же, кто прошел через клиническую смерть, а потом был возвращен к жизни, нередко вспоминают о том, как «вылетали» из своих тел[48]. Святые упоминают об ощущении левитации во время экстаза. В любой шаманской культуре способность летать считается одним из главных качеств шамана[49]. Йоги, астральные путешественники и мистики всех типов удивительно единообразно описывают опыт выхождения за пределы собственного тела и вселения в своего рода второе тело, способное летать и переживать разные приключения. Неудивительно, что душу так часто изображают в виде птицы, поднимающейся от земли к небесам.
47
Высказывания о египетской птице-душе в научной литературе несколько противоречивы. Например, согласно Коксхеду и Хиллеру,