Чтобы получить штат работоспособных офицеров, заботящихся о своей научно-технической подготовке, у нас не было проведено даже и мысли о том, что во флот следует допускать всех способных молодых людей, которые имеют действительное влечение к морской службе, независимо от их "происхождения в морском ведомстве"; у нас царил, наоборот, "обычай — в училищах ведомства давать преимущества детям флотских офицеров и делать им разные прибавки в баллах в ущерб[206] детям не флотских семей" ("Морск. Сборн.", 1906, 4, стр. 72), обычай, который значительную часть живого деятельного ядра нашего флота привел в конце концов к апатии, вырождению, упадку, к насаждению в его среде извращенных понятий о долге, чести и лежащих на нем высоких обязанностях перед родиной.
Годами и десятилетиями создавалась атмосфера, в которой чувство долга и добросовестное исполнение обязанностей, не показное, a по существу дела, нередко отходили в сторону и свободно уступали свое место лени, карьеризму, фиктивной работе, бесцельной, неосмысленной, не двигающей дела вперед, а только демонстрируемой иногда пред очами начальства, столь же вялого и безучастного, как и они сами, озабоченного больше всего сохранением своего положения, озабоченного прибавками к окладу ("за особые заслуги"), чинами, повышениями, сложным и запутанным проведением в жизнь простых работ, формальными придирками и стеснениями, торжеством мертвой буквы над здравым смыслом, попранием разумной человеческой личности, таланта, знания, рвения к разумной работе, не предусмотренной отжившим свое время уставом, обычаями и традициями…
Есть и еще одна сторона дела. Капитан де-Ливрон за две недели до Цусимского боя о "порядках" в нашем морском ведомстве сообщал следующие подробности (см. "Слово", от 28 апреля 1905 г.):
"Нечто страшное, ничем необъяснимое, творится в вопросе об укомплектовании наших судов личным составом… Назначение офицеров на суда происходит или по протекции, или в наказание… Если офицер испытывает действительное призвание к морской службе, пылает горячей страстью принести свои силы на алтарь отечества и просится на Восток, ему отказывают, мотивируя отказ тем, что на судах наших — столько офицеров, что назначение еще одного… потопит эскадру, а в то же время, по протекции бабушки, ее внук, захудалый, избалованный, пьянчужка-мичман, удирающий от долгов, зачисляется на лучшие суда эскадры"…
Один из наших товарищей добавляет к этому:
"В походе не редкость было поэтому слышать в товарищеской беседе между офицерами такой разговор: — "Б", несомненно, милый и прекрасный человек: но, согласитесь, разве ему место во флоте? Что он для флота, и что флот для него?" — А таковых оказалось не мало во флоте с тех пор, как наша высшая бюрократия стремится передать под сень Андреевского флага своих детей, изнеженных, бессильных, не привыкших ни к какой работе и не интересующихся никакой работой; а вешалками для красивых мундиров они могли быть прекрасными… Внешний лоск, манеры, актерское уменье держать себя — вот альфа и омега той показной паразитной жизни, которую вели многие из них; а служебная работа — это было для них только ненавистное ярмо…[207]
Другой из наших товарищей напоминает, что нельзя обойти здесь молчанием также и вопроса о прапорщиках запаса. "В начале войны много дельной, толковой молодежи с коммерческого флота просилось в военный для отправки на войну; но им гордо отвечали в штабе, что в их услугах там не нуждаются. Прошло некоторое время, обнаружился недостаток в офицерах; но у тех, кто добровольно предлагал свою жизнь и знания, порыв уже прошел. Пришлось набирать прямо с улицы людей без знания, без любви к делу, без элементарного образования даже, только для заполнения вакансий, для комплекта… И водворялось знакомое всем на Руси бумажное благополучие! Так. обр., например, безграмотный механик-машинист с маленькой мельницы был взят на корабль прапорщиком по механической части. В другом случае простой телеграфист был поставлен на вспомогательный крейсер специалистом-техником по беспроволочному телеграфированию. И подобных примеров было много. Общий нравственный уровень этих гг. был не высок, а большое сравнительно жалование и офицерские погоны вскружили им головы; поэтому они относились к команде много хуже, чем все остальные офицеры, а в глазах команды не пользовались никаким авторитетом. Все вышесказанное относится особенно к судам вспомогательным, где процент прапорщиков запаса был значительный".
206
В 1905 г., напр., в одном из высш. уч. завед. ведомства было принято 65 чел.; но в этом числе было только 45 лиц, удовлетворявших конкурсу, но не потому, что таких лиц не было более, а потому, что 20 л. надо было поместить вне конкурса, с плохими отметками; среди них были: четверо сыновей адмиралов, 1 сын генерал-лейт., 7 сыновей чинов ведомства в 8 протеже таких персон, которым "нельзя отказать в просьбе"… (см. "Hoв. Вр", 1905, № 10.486, статья Кладо).
В последнее десятилетие в СПб. существовали специальные подготовительные пансионы для подготовки богатой и бездарной молодежи к корпусному экзамену за баснословно высокие цены; и содержали эти пансионы гг. корпусные офицеры… ("Море", 1906 г., № 5, стр. 185).
В Японии прием в морской корпус обставлен другими порядками. Туда принимаются на казенное содержание юноши всех сословий в возрасте от 15 до 20 лет, но с большим выбором. В 1903 г., напр., для поступления в корпус явилось 1995 конкурентов на 180 свободных вакансий; 595 человек были забракованы после тщательного физического освидетельствования, a 1400 лиц были допущены к экзаменам; из них выдержали экзамен только 400 человек, из этих последних и были отобраны 180 самых лучших кандидатов. Прием "по протекции" там отошел в область преданий. В дальнейшем идут, чередуясь обучение в корпусе и плавание, обучение в специальных школах и плавание, наконец обучение в высших школах и ответственная работа во флоте ("Mope", 1906 г., № 5, стр. 184).
207
До чего ненавистно было для многих это ярмо, это прекрасно характеризуется рассказом одного из наших товарищей, работавшего на миноносце. Бывало, приходилось ему выходить в море и тогда, когда командиру этого страшно не хотелось. И вот в таком случае поднималась неистовая руготня и сыпались своеобразные упреки по адресу механика: "…У других там подшипники греются, или сломается что-нибудь вовремя! А от этих анафем ничего не дождешься!"… И, не дожидаясь ничего, поднимали сигнал, что в машине неисправность. А неисправность была только в голове командира из числа гастролеров.