— А где он теперь?
— Там, у Коврова.
— Там? Вот молодчага! Ай да парень!
Когда Дидов попросил Савельева хорошо покормить его измученный и изголодавшийся отряд, тот дал распоряжение выдать на каждого бойца по одной селедке и по куску хлеба, в полдень пообещал угостить пшенным супом.
Дидов вспыхнул.
— К хрену вас и вашу селедку! — закричал он на Савельева. — Я не святой Антоний, пришел сюда не грехи отмаливать! Это что же такое? Мои люди все время в боях, сколько сделали для революции, а их, измученных, больных, селедкой угощают!
— Чего шумишь? Тут тебе не Карантин! — попытался было остановить его Савельев.
— Не признаю! — бешено крикнул Дидов. — Ну вас… — и он загнул такое словечко, которое вряд ли может быть найдено в каком-либо словаре. Он побежал от председателя штаба так стремительно, что из-под сбитых каблуков его сапог камешки полетели.
Савельев не раз уже ругался с Ковровым и Горбылевским. По его мнению, они миндальничали с Дидовым, не брали его прямо за рога, как любил он выражаться, не поставили сразу на должное место. Когда Бардин, а потом и Ставридин, побывавшие у Дидова в Старом Карантине, докладывали на заседании штаба о состоянии отряда и отношении Дидова к штабу, Савельев сразу заключил, что Дидов неисправимый человек. Он тогда же потребовал отстранить его от партизанского отряда. Но никто из членов штаба не согласился с его предложением, наоборот, все высказывались, что Дидов способный командир, хорошо знающий военное дело, что он может принести немалую пользу в борьбе, но надо обуздать его анархический дух.
Савельев, обозлившись, решил пригласить к себе Дидова и поговорить с ним так, как ему давно хотелось. Учитывая горячий характер командира, Савельев не послал за ним бойцов, а попросил секретаря штаба, старого коммуниста Пастернаева, который был знакомым Дидову еще с семнадцатого года, пойти к нему и привести его в штаб для важного разговора.
Секретарь штаба Пастернаев, старый моряк, испытавший плавучую тюрьму за участие в восстании потемкинцев в 1905 году, посоветовал Савельеву обсудить на заседании штаба решение Дидова уйти из Аджимушкая и всем вместе осторожно, разумно воздействовать на него.
— Хватит с ним цацкаться! Давай зови его! — решительно заявил Савельев.
Пастернаев больше не стал убеждать Савельева и ушел.
Дидов знал Савельева давно, а незадолго до прихода немцев в Крым, когда Савельев был членом Совета рабоче-крестьянских и солдатских депутатов, Дидов — он работал в то время сапожником — сшил ему щегольские желтые сапоги. Теперь Дидову не понравился Савельев, он нашел его кичливым, заносчивым, любившим блеснуть своим высоким положением. Дидов, зная, что Савельев в военном деле совершенно несведущий человек, часто подсмеивался над ним:
— Это фасонный матрос, сторож из брандвахты[11]! Он в нашем деле ни бэ, ни мэ. Ну как вам сказать, ни рожна не кумекает. Он еще настоящей винтовки не видал. Сторожил он корыто плавучего маяка с берданкой еще Александра Третьего. А теперь, видите, хочет, чтоб я, полный георгиевский кавалер мировой войны, действовал по его указу… Смешно. Ну, еще Сережка Ковров — этот военный, нюхал порох, и голова на плечах, а не тыква…
Пастернаев, прежде чем повидать Дидова, разыскал Горбылевского.
— Давид, — шепнул он ему, оглядываясь, — ты будь в штабе. Надо всем быть там, и Бардину, и Колдобе. Я иду за Дидовым, боюсь, что Савельев сейчас наломает дров.
— Что, вызывает Дидова?
— Да, полундра! — воскликнул Пастернаев, взявшись за голову, и мясистые его губы задрожали. — Ты знаешь, что Дидов хочет уходить из Аджимушкая?
— Куда там уходить, тут, кажется, такое начинается! Видел, утром два английских миноносца примчались в бухту да ночью — два французских?
— Да, знаю.
— Говорят, морская английская пехота в городе.
— Кажется, грянет буря.
— Ну вот… Куда же уходить?
— Да тут все Савельев бушует, без подхода он человек. Иди, Давид, туда…
Дидов полулежал на зеленом шпиле обрыва, под ним простерся глубокий и длинный карьер. Он засмотрелся на копающихся у заходов своих людей, на дымящиеся кизяковые костры, вокруг которых толпились празднично одетые жители. За карьером виднелась окруженная старыми акациями белая церковь. На ней трезвонили во все колокола.
— О! Сидел наш Дидов, объятый думой! — шутливо сказал Пастернаев.