Не сказав ни слова, он открыл книгу и увидел посвящение, написанное его рукой почти пятьдесят лет назад:
А. Р. от З. К.
Для меня ты всегда будешь «тем великим социальным кочевником, рыщущим на задворках послушного, напуганного порядка».
Посвящение и вызванные им воспоминания переполнили Куинси эмоциями. А чуть ниже этих выцветших слов он увидел другую надпись, куда более свежую:
Когда-то я была кочевником. Но все эти годы странствий ты всегда, всегда оставался моей путеводной звездой.
Куинси сжимал книгу так крепко, что у него задрожали руки. Он заметил это и расслабил пальцы, борясь со слезами.
– Я посмотрел, откуда это, – сказал Колдмун.
– Джон Донн, – ответил Куинси, по-прежнему глядя на надпись.
– Да.
Они сидели в молчании. Куинси держал книгу и легонько ее поглаживал, словно это была чья-то рука. Наконец он поднял голову:
– Так когда я смогу увидеться с Пендергастом?
– Простите, но это невозможно.
Колдмун помедлил с ответом, и Куинси внимательно посмотрел на него.
– Что-то плохое, да? – спросил Куинси. – С ним что-то случилось?
– Врачи слишком восприимчивы, – сказал Колдмун.
Снова опустилась тишина, официантка наполнила им чашки. Куинси заметил, что она и в самом деле налила Колдмуну кофе из другого кофейника, вместе с осадком.
– Вы не ошиблись насчет официантки, – сказал он. – Это ужасно.
– Вовсе нет. За этим я сюда и пришел. Она сберегает для меня самое лучшее, а я даю ей соответствующие чаевые. – Колдмун сделал глоток и поставил чашку с удовлетворенным видом. – Так куда вы теперь?
Куинси пожал плечами:
– Бог знает. Жизнь – странная штука. Годы одиночества, внезапная надежда, а теперь это. Не знаю. Наверное, я просто об этом не задумывался… То есть дальше того, чтобы приехать сюда.
Колдмун кивнул:
– У моего народа есть пословица: «Жизнь – это путешествие, а не пункт назначения».
– Неправда. Это написал Ральф Уолдо Эмерсон[103].
Еще одна короткая пауза.
– Вот черт! – проворчал Колдмун.
– Но попытка была хорошая.
Колдмун взглянул на часы:
– Послушайте, у меня есть немного времени, вечер свободен. Давайте снимем вам номер в отеле, а потом, может быть, перехватим пивка.
– Давайте лучше возьмем пиво прямо сейчас. Там, снаружи, проклятое болото.
Колдмун снова улыбнулся, слабо, но искренне.
– Я знал, что под этой сухой, суровой внешностью скрывается то, что мне нравится.
Он встал, допил кофе, бросил двадцатку на стол и проводил медленно бредущего, превозмогающего боль старика к выходу.
80
Тусклые лучи утреннего солнца, пробиваясь сквозь густую завесу пыли и угольного дыма, падали на широкую авеню в западно-центральной части Манхэттена. Но это было другое солнце и другой город.
Там, где Бродвей пересекал Седьмую авеню, грунтовая дорога была покрыта выбоинами от бесчисленных конских копыт, фургонов и тележек. Ее утоптали настолько, что она не уступала в твердости цементу, за исключением грязных участков вокруг желобов канатного трамвая и утопавших в навозе коновязей.
Перекресток носил название Лонгакр, и только через двадцать пять лет он станет известен как Таймс-сквер. Это был центр «экипажной торговли», отдаленный район быстро растущего города с конюшнями и каретными мастерскими.
В это особенно холодное утро на перекрестке было тихо, если не считать случайных прохожих или проезжавших повозок. Никто не обратил внимания, когда молодая женщина с короткими темными волосами и в пурпурном платье необычного покроя и материала вышла из переулка и оглянулась, прищурившись и наморщив нос.
Констанс Грин остановилась, давая время осесть начальному приливу ощущений, стараясь не выдать тех эмоций, что грозили захлестнуть ее. Образы, звуки и запахи внезапно пробудили в ней тысячи воспоминаний детства, таких далеких, что она сама едва ли подозревала, что сохранила их. В первую очередь и особенно чувствительно поразил ее запах города: сложное сочетание земли, пота, конского навоза, угольного дыма, мочи, кожи, жареного мяса и аммиачный привкус щелока. А потом и другие вещи, которые когда-то казались ей обыденными, а теперь выглядели странно: телеграфные столбы, непременно покосившиеся, газовые фонари на каждом углу, бесчисленные экипажи, припаркованные на тротуарах и возле них и повсеместная убогость. Все говорило о том, что город растет очень быстро и сам же за собой не поспевает. Достаточно было увидеть эти наспех нарисованные вывески, дома из кирпича и известняка, слепленные на скорую руку, скопившуюся грязь, которую никто словно бы не замечал, чтобы сразу понять, что так оно и есть. Но страннее всего было не слышать шума современного Манхэттена: рева машин, сигналов такси, гудения компрессоров, турбин и кондиционеров, подземного рокота метро. Здесь же было сравнительно тихо: стук копыт, крики, смех, редкие щелчки кнута и долетавшее из соседнего салуна дребезжание расстроенного пианино. Она так привыкла к тому, что бульвары Манхэттена кажутся отвесными стальными каньонами, что теперь у нее в голове не укладывалась эта картина, где самыми высокими зданиями, куда ни взгляни, были залитые солнцем трех- или четырехэтажные дома.