Он привстал, собираясь помахать рукой, отказываясь от кофе и требуя счет, но в этот момент, когда другой официант рассаживал Бэттса и компанию под какофонию звона и дребезга, подошел в сопровождении метрдотеля его собственный официант с подносом, накрытым серебряным колпаком.
Не успел Уэллстоун хоть что-то возразить, как они поставили перед ним поднос, метрдотель скинул крышку и показал белый горшочек с колышущейся над ним, словно ядерный гриб, желтоватой массой.
– Et voilà! – сказал метрдотель, опуская на стол соусницу. – Раз уж месье Уэллстоун не заказал десерт, мы взяли на себя смелость приготовить для него это блюдо. Soufflé a l’orange[36] с наилучшими пожеланиями от «Лафита».
И опять Уэллстоун ничего не успел сказать, прежде чем метрдотель сковырнул двумя большими сервировочными ложками вершину суфле, положил на тарелку, искусно опрыскал горячим соусом и отодвинул соусницу в сторону. Остатки суфле тут же осели ниже края горшочка.
Официант и метрдотель с гордым видом отступили на шаг, и Уэллстоуну не оставалось ничего другого, кроме как пробормотать слова благодарности.
– Пахнет вкусно! – заявил один из молодчиков за столом Бэттса.
Они уже расселись и теперь разворачивали салфетки и изучали огромные меню.
Уэллстоун не смотрел в их сторону. Ему нужно было съесть десерт так быстро, как только позволяли правила приличия, и уйти, пока смех и разговоры за соседним столом не испортили ему обед. День был убит. Вся эта поездка оказалась напрасной тратой времени. Он может завтра поутру отправиться в Бостон, если захочет, и закончить книгу в иных, более цветастых выражениях. Но первым делом… Он всегда носил в кейсе пару своих книг и сделал мысленную пометку, что нужно надписать одну из них метрдотелю с особенным глубокомыслием.
Он поднес полную ложку десерта ко рту, но в этот момент за столом напротив прозвучал гнусавый смех Бэттса.
– Так-так! Смотрите, кто это там! Сам Хорас Грили![37] Опять наткнулся на судебный процесс, Фрэнки?
Волна смеха окатила Уэллстоуна, его стол и десерт. Он опустил ложку и поднял бокал вина.
– Барклай Бэттс! – произнес он странно ослабшим от выпитого вина голосом. – Так вот откуда запах! Кто-то принес сюда собачье дерьмо с улицы.
Бэттс добродушно рассмеялся.
– А все-таки, что ты здесь делаешь? Неужели в Нью-Йорке и Бостоне настолько перевелись извращенцы и подонки, что тебе некого больше шантажировать?
Это едкое замечание, конечно же, относилось к его первой книге «Преступный умысел». Уэллстоун сделал еще один большой глоток. Задирать Бэттса было одно удовольствие. Уэллстоун не видел причин миндальничать с этим человеком.
– Спасибо на добром слове, но и за соседним столом подонков хватает, – заявил он, приободренный вином.
Бэттс снова рассмеялся, но уже не так весело.
– Может быть, я говорю с другим Фрэнсисом Уэллстоуном? Мне казалось, вся твоя крутизна остается в книгах, а с живыми людьми ты малость трусоват. Только не рассказывай, что отрастил яйца.
Уэллстоун осушил бокал.
– Вернулся бы ты лучше к своим лизоблюдам и подпевалам. Они хотя бы будут смеяться над твоими по-подростковому туповатыми попытками сострить. Ты напомнил мне очаровательное описание С. Дж. Перельмана: «Под его лбом, отдаленно напоминающим лоб Пилтдаунского человека, виднелись маленькие поросячьи глазки, в которых попеременно светились то жадность, то похоть»[38].
– Ну, тогда… – задохнулся от возмущения Бэттс, потрясенный, но уже готовящийся к новому выпаду.
– Когда это «тогда»? – передразнил Уэллстоун напыщенный театральный возглас Бэттса. (Выпитое вино заткнуло рот его внутреннему дорожному инспектору.) – Не тогда ли, когда ты снимал свой «Колодец»? Там все-таки нашелся чей-то труп?
Так назывался проект, с которым Бэттс нянчился в позапрошлом году. Путешествуя по округу Датчесс, он наслушался рассказов о фермере, убивавшем бродяг и автостопщиков, а потом сбрасывавшем их тела в колодец. Бэттс принял эти слухи за правду, хотя местные власти в них не верили и даже не стали проводить расследование. Он взял ферму в аренду, набрал денег для специального телевизионного шоу в прямом эфире, собираясь раскопать колодец и обнаружить следы гнусных преступлений. Но так ничего и не нашел. Бэттс был посрамлен, и его карьеру отбросило на несколько лет назад. Поговаривали, что он запрещает вспоминать об этом проекте в своем присутствии.
– Полегче, Фрэнки, мой мальчик! – сказал Бэттс.
Уэллстоун с возрастающим триумфом понял, что Бэттс теряет хладнокровие.
38
Этой фразой американский сатирик Сидней Джозеф Перельман (1904–1979) описал самого себя в предисловии к сборнику «The Best of S. J. Perelman»