Даже те, кто меня любил,
Пропустили день похорон,
Сам себя я отнес к могиле,
Сам земной отвесил поклон.
Пусть не знает никто, что призрак
Обитает теперь мой дом,
Только мертвый живым не близок —
Им со мною холодно в нем.
Где-то близко птица запела,
В черной вазе цветов букет.
Вот и бабочка залетела
В приоткрытый рамы просвет.
Касабланка, 15 августа 1960
ЭЛЕГИЯ[32]
Я о многом хочу навсегда позабыть и не помнить:
Как сияли газоны от лунного блеска росы,
И о том, как за парком ночами стонали гармони,
И вели перекличку ночную дворовые псы.
Я хочу полюбить этот душащий каменный город,
Где я только пришлец из чужой непонятной страны,
Полюбить фонари, мостовые, фасады, заборы,
И чахоточный лик городской худосочной весны.
Но смогу ль до конца эту жизнь ощутить и понять я,
За убогое счастье сурового Бога хваля,
Чтоб не мучил костюм из лавчонки готового платья,
И дешевенький галстук мне шею не жал, как петля!
Иль уже до конца в этом мире расчетливой скуки
Проживу и умру, как ненужный дворянский поэт,
И весеннею ночью, под сонного города звуки,
Я к виску своему, не спеша, поднесу пистолет.
Будет лучше мне там, на пологой кладбищенской горке.
Белым пухом могилу осыплют весной тополя.
Будет суслик свистать, серым столбиком ставши у норки,
И, как в солнечном детстве, опять будут близки поля.
БУДАПЕШТ
Графу Павлу Телеки
В этих улицах, сожженных жаждой чуда,
Редки люди и автомобили:
Над собором королевской Буды
Тишина и слава опочили.
Голубая патина столетий
Заползла в излучины фасадов,
Пудрою морщин покрывши сети
На лице блистательных Арпадов.
И уйдя в души своей глубины,
Одряхлевшие дворцы магнатов
Жадно дышат запахом равнины,
Конским потом и прохладой мяты.
На горе, над временным и тленным,
Тщетно ожидая вышней кары,
Крепости израненные стены
Стерегут далекие пожары.
А внизу на влажном дне долины,
Безучастный к созерцанью неба,
Новый город, в алчности звериной,
Жаждет золота и просит хлеба.
Снисходя к простым житейским мукам,
Отразившись в олове Дуная,
Сант-Штиван простер над Пештой руку,
Проклиная и благословляя.
«Безобразной, измятой гирляндой…»[33]
Безобразной, измятой гирляндой
В небе виснет чугунный балкон,
Нежно пахнет старинной лавандой
Под ногами разбитый флакон.
Символ в нем и нелепая шутка, —
Сердце Вены в осколках лежит.
Ветер в пляске стремительно жуткой
Снег стеклянный метет и кружит,
Смертным воплем завыла сирена
Над собраньем амуров и нимф,
И беспомощно-пышная Вена
Превращается в призрачный миф.
Мишура с древних стен облетела,
Старомодный, тяжелый наряд.
Кирпичи, как немытое тело,
Из лохмотьев фасадов глядят.
Запыленный орел Арсенала
Всхолил перья израненных крыл,
В грозных клювах шевелятся жала,
В горле клекот предсмертный застыл.
Элегантность поправшие Вены,
Заменившие ситцем атлас,
Из разбитых витрин манекены
Ширят дыры невидящих глаз.
Все непрочно здесь. Хрупко и бренно,
Декорация, карточный дом.
ВАВИЛОНСКАЯ БАШНЯ
Венедикту (Александровичу) Коссовскому
Все упростить, опошлить, прикрепить
К какой-нибудь затасканной доктрине,
Чтобы ленивой мыслью опочить
На взбитой сотню лет назад перине.
Мы дьяволу приделали рога,
Мы Саваофа облачили в ризы,
Чтоб легче было нам и проще лгать,
Назвавши истиной свои капризы.
Веками с Богом мы войну ведем,
Ослеплены своим убогим знаньем,
Но только рушим и воссоздаем
Все то же неоконченное зданье.
вернуться
33
Это стихотворение состоит из первого, второго, четвертого, пятого, шестого, седьмого и первых двух строк девятого четверостиший поэмы «Бюргерам Вены», которая приводится полностью в четвертом разделе этого сборника.