Когда тускнеют в сумерках просеки
И тени бег стремителен и кос,
Искать губами трепетные веки,
Зарыться в россыпи янтарные волос.
Чтоб ласки эти как слова звенели,
Текли, сплетаясь в прихотливый строй,
Чтоб им в ответ в твоем покорном теле
Звучал, как гимн, мой стих глухонемой.
И в час, когда отходит день к покою,
И сытые к домам бредут стада,
Под пологом ветвей, на вялой хвое,
В твоих руках растаять навсегда.
Мюнхен, 1946.
«Вечер был хрупок и розов, как женские плечи…»
Вечер был хрупок и розов, как женские плечи,
Кудри густые рассыпала рыжая осень,
Лес отдыхал от обид человеческой речи,
Сонно мигали ресницы пушистые сосен.
В этом лесу я весной уронил свое счастье,
Всюду лежат и теперь золотые осколки,
Вот за стволами мелькнуло знакомое платье,
Песню твою подхватили деревья — и смолкли.
Мечется память по тропам затравленным зайцем,
По лесу шаря, сжимаются пальцы облавы,
Звонкоголосые гончие по следу мчатся,
Не добежать беглецу до надежной канавы.
Судороги солнца рвут сизое небо на части,
В серых кустах боязливые прячутся тени,
Здесь я ласкал твоих рук беззащитных запястья,
Здесь ты лежала лениво раскинув колени…
Счастье мое никогда не собрать и не склеить.
Счастье мое похищают закатные тучи.
Вспышкой последнею в далях алея,
Гаснет надежды призрак летучий.
Мюнхен, 1947.
НАБАТ[10]
Будь проклята, душа глухонемая!
Зачем не слышишь ты, зачем молчишь?
Зачем, непостижимому внимая,
Ты полюбила сумерки и тишь?
Будь проклято призвание поэта!
Мои мертворожденные мечты,
Будь проклято все то, что мной воспето!
И ты, меня презревшая, и ты…
Я петь хочу, я петь хочу до муки,
Чтоб, эту тишь волнуя и круша,
Весенним громом рокотали звуки,
Чтоб в солнечную высь рвалась душа.
Чтоб не скорбя о днях неповторимых,
Моя душа, как колокола медь,
Могла для всех любивших и любимых
Набатом торжествующим греметь.
Вена, 1944
ОСЕНЬ[11]
Я с осенью давно себя связал,
Я осыпаюсь с каждым листопадом.
Меня, лаская, жжет, как листья сада,
Луч солнечный — начало всех начал.
Когда небес холодная лазурь
Роняет нити паутинной пряжи
И скоро первый снег на землю ляжет,
Хочу смирить шального сердца дурь.
Зачем оно трепещет и теперь,
Зачем ответа ждет во встречном взгляде?
С его упрямой верой мне не сладить!
Напрасно говорю ему: не верь!
Как заглянуть за темный полог дней —
Вернется ль яблонь вешнее цветенье,
Наполнит ли жужжанием и пеньем
Вновь воскрешенный сад души моей?
Ведь я не тот, ведь я уже не тот,
Каким я был еще совсем недавно.
Я догниваю тихо и бесславно,
Как в вянущей траве упавший плод.
Довольно, сердце! Замолчи и ты,
Не бейся птицей в ребра темной клетки,
Учись следить, как, вздрагивая, ветки
Роняют запоздалые листы.
Мюнхен, октябрь 1945.
ГАМЛЕТ
Есть право умирать и право жить, —
Слова покрытые столетней пылью.
И Гамлетово «Быть или не быть?» —
Крик жалкий оскорбленного бессилья.
Упрямо строя мир тебе чужой,
Себя, в себе, убив твоей рукою,
Ты поле счастья обошел межой
И не пришел к желанному покою.
И вот теперь лежишь едва дыша,
Рукой впотьмах за папиросой шаря.
И чувствуешь, как ежится душа,
Как будто бы сейчас ее ударят.
О, как в себе разрушить эту ночь,
Навстречу солнцу вырваться наружу,
Когда не можешь никому помочь,
А сам себе уже давно не нужен.
Когда ты обречен считать года,
Безжизненный, как труп на мертвом ложе,
Для радости уснувший навсегда,
И не живешь, и умереть не можешь.
вернуться
11
О. Анстей, Сергей Бонгарт, Влад. Гальской, Иван Елагин, Сергей Зубарев, Н. Касим, Кн. Н. Кудряшев, Анна Савинова, Аглая Шишкова, «Стихи», Мюнхен, 1947, стр. 26. Рецензия на этот сборник появилась в литературном и православнообщественном сборнике «Огни», № 1 (21), Мюнхен, 1947, стр. 61–65, А. Черных, «Поэты и читатели».