Все — ха-ха-ха! А Тареев меня теребит за спецовку и нарочно снизу Таське подмаргивает: так, дескать, его!
А эта черненькая смотрит на меня во все глаза и так озорно хохочет, что хоть беги или в акваторию кидайся. Ну, а чего смешного в том, что меня в затоне Ермаком прозвали?
Спасибо Таське, отвлекла от меня внимание:
(Между прочим, сам директор дал распоряжение.)
Все опять — ха-ха-ха! Один только Тареев не смеется. Какой уж там смех! Однако марку держит: стоит, покуривает, словно его и не касается. А хор, будто гром гремит, грозно так надвигается: погоди, мол, то ли еще услышишь.
Ой-ой-ой, что тут было! Все кричат, хохочут, над Тареевым потешаются. И между прочим, эта черненькая тоже. А главный только поеживается — ведь ему не в бровь, а прямо в глаз попало, потому что из-за этой шестимиллиметровки «Иртыш» стоит без носа.
И, представьте, повлияло. Когда все стали расходиться, вижу, Тареев мне кивает, дескать, будет особый разговор. Короче говоря, велит он сейчас же забирать железо. И откуда только оно у него взялось?
Я тут же сзываю своих ребят — честно говоря, опасался я, как бы Тареев не передумал, от него чего угодно можно ожидать — и стали мы таскать железо на «Иртыш».
Между прочим, эта черненькая тоже все лезла помогать, чуть ее железом не зашибли. Тогда я, как бригадир, сказал ей, что у меня рабочей силы вполне хватает, посторонних прошу не беспокоиться. Но та, нисколько не тушуясь, отвечает, что она не посторонняя, а студентка из ГИИВТа[1] и, если б она знала, что так невежливо у нас гостей встречают, то поехала бы на практику в другой затон.
Ребята за нее. Она их, видимо, чем-то подкупила, потому что все они решили провожать ее до дома плавсостава. Но пока они сговаривались да совещались, как к ней подойти, подоспел Гений Егорович Тареев, взял ее под ручку и увел.
Делать нечего, ребята разошлись с другими девушками, а мы с Таськой остались на «Иртыше». Стоим на верхней палубе и смотрим на затон. Вода в затоне темная, неподвижная, как вар, и кое-где на нем светлеют пароходы.
На одном из этих запоздалых пароходов вспыхнул ярко-фиолетовый огонь электросварки, и прямо нам в глаза ударили волны света, и на «Иртыше» затрепетали большие взлохмаченные тени. Таська вздрогнула и нечаянно прижалась ко мне плечом. И вышло как-то так, что мы стали целоваться.
Вдруг на нижней палубе кто-то закашлял, засморкался. Смотрим, Литоныч — караванный. Я, признаться, застеснялся, а Таська ничего, она ни перед кем теряться не привыкла.
— Вы что это, — спрашивает, — Евстигней Литонович, как из яичка выкатились?
Между прочим, у Литоныча такая поговорка. Если на реке неожиданно разольется паводок, или внезапно начнется ледостав, или разом гром ударит над затоном, караванный обязательно погладит бороду, вздохнет и скажет: — Ишь ты, как из яичка выкатился.
Может, он и нам сказал бы что-нибудь такое, да Таська его опередила. Старик смутился и стал ворчать, что, мол, старших передразнивать да инструмент раскидывать вы мастера, а чтобы вежливо поблагодарить за то, что им же прибирают — куда там!..
Когда-то был Литоныч боцманом на «Иртыше» и по старой памяти следил, чтобы мы не допускали непорядка. Старик не верил, что мы, «молодяги», поставим судно на колеса, и называл бригаду комсомольско-ненадежной.
На рассвете я провожал Таську до дома плавсостава. Когда мы начали прощаться, она вдруг спрашивает:
— Как ты думаешь, Вить, что у нас с тобой такое: дружба или еще что?
Я пожал плечами. Откуда мне было знать, что это такое?
— Ну, а как тебе эта новенькая? — спросила Таська.
— Да никак! — ответил я. — От нее у меня в глазах черно.
— У меня тоже: не люблю я чересчур жгучих брюнеток. А тебе не показалось, что она интересная?
— Ничуть, — сказал я. — Есть у нас в затоне и поинтереснее девчата.
— Нет, она тоже интересная, — настаивала Таська. — Ты обратил внимание, какие у нее глаза? Будь я мальчишкой, я бы не терялась…
— Подумаешь, глаза!