Я принес снимок домой и показал его Наоми. Она была на кухне. Все случилось мгновенно. Когда я еще только вынимал фотографию из конверта, до всяких моих объяснений, Наоми сказала:
– Это так печально, так ужасно.
Поняв, что эти ее слова прозвучали для меня как гром среди ясного неба, Наоми застыла с грязной тарелкой над мусорным бачком.
Родители мои знали, как хранить тайны. Последнюю они сумели сохранить от меня до последнего дыхания. И тем не менее мама припасла для меня напоследок мастерский удар, решив обо всем рассказать Наоми. Дочери, по которой она так тосковала. Мама рассчитывала, что просто так моя жена никогда не станет рассказывать мне о том, что несет в себе столько боли, но вместе с тем она понимала, что раньше или позже Наоми раскроет мне горькую правду. Наоми знала, что ее близость с моими родителями сильно меня огорчает. Но она даже представить себе не могла, что хранит тщательно скрываемую от меня тайну.
Но я все равно считал ее виноватой.
Рассказав ей об этом, мама как бы вторглась в интимность наших супружеских отношений.
Прошлое таит в себе отчаянную энергию, живущую подобно электрическому полю. Оно выбирает самый неожиданный момент, такой будничный и обычный, что потом мы сами не понимаем, как дали осечку, и набрасывается на нас сзади, исподтишка, меняя и корежа все наше будущее.
Родители, должно быть, дали друг другу зарок, который мама свято выполняла до самого конца.
Наоми рассказала мне кое-что еще, о чем я даже не подозревал. Родители молили Бога о том, чтобы никто не заметил рождения их третьего ребенка. Они надеялись на то, что, если не дадут мне имени, ангел смерти, может быть, обойдет меня стороной. Бен – это не уменьшительное от Вениамин,[125] «бен» на иврите просто значит сын.
Снег под деревьями постепенно таял, оставляя влажные тени. Весна обнажила скрытые снегом следы домов и вещи, валявшиеся на лужайках и плававшие в сточных канавах.
На протяжении нескольких недель после того, как в квартире родителей был наведен порядок, я приезжал к речке Хамбер и собирал на ее берегах, недавно показавшихся из-под снега, всякую всячину – то коллекционную ложку, то дверную ручку, то поржавевшую заводную игрушку. Отмыв эти вещи в речной воде, я складывал их в коробку, стоявшую в багажнике машины. Ничего, что я помнил с детства, мне найти не удалось.
Как-то в дождь я промок до нитки – рукава и спину пальто можно было выжимать. Дома я вынул из карманов осколки фарфора, маленькие, как мозаичные плитки, вымыл в раковине в ванной щербатые тарелки и выскреб из-под ногтей грязь со дна реки. Потом сел в мокрой одежде на край ванны. Через какое-то время переоделся и пошел в кабинет. Снизу доносились запахи ужина – томатного соуса, розмарина, лаврового листа и чеснока. Я долго сидел, уставившись в окно, и через какое-то время вместо соседних крыш и заборов задних двориков видел только свою настольную лампу и книжные полки, отраженные в оконном стекле.
Устав сидеть, пошел в спальню и лег. Я слышал шаги Наоми по лестнице, слышал, как она снимает туфли. Потом она подошла к кровати и легла рядом со мной в излюбленной своей позе – спина к спине, прижав пятки мне к икрам. Этот ее традиционный жест интимной близости наполнил мне душу безысходностью. Представил себе, как она всматривается во мрак спальни. Я все выдержу, сколько бы раз она ни повторяла: «Я думала, ты знаешь об этом. Я думала, ты знаешь». Только бы она пятки свои мне к икрам не прижимала, как будто ничего не изменилось.
Я знал, что должен молчать во что бы то ни стало. Гнетущее горе костей, которым надо сломать тело, чтобы распрямиться.
Просыпаясь в нашем маленьком домике, на нашей улице со старыми вязами и каштанами, я знал, даже не поднимая штор, иногда даже не раскрывая глаз, идет ли на дворе снег или дождь. По бликам света на стуле, комоде, радиаторе, деревянной расческе Наоми, лежавшей на туалетном столике, я сразу же определял, утро стоит или вечер, мог даже сказать, который теперь час. Свет был разный зимой, в марте, в разгар лета, в октябре. Я знал, что через полгода два сахарных клена в саду по-разному будут менять цвет листьев – у одного он будет скорее бронзовым, чем багряным. Мне порой плохо становилось от того, что я все замечал, вплоть до неуловимых оттенков перемен в ходе повседневного увядания.