«Куда вы так спешите? — воскликнул он. — А вдруг у меня есть что вам ответить!»
«Я не сомневаюсь, что у вас есть что мне ответить. И я могу даже ответить вместо вас, если хотите. Но ведь словесные ухищрения ничего не меняют. Ваш образ мышления неприемлем для меня изначально, потому что вы делаете святое будничным. Политические вопросы, которые так интересуют вас, меня не занимают, потому что, на мой взгляд, государство и все его деяния — лишь мелкие слуги Торы, а не Тора у них в услужении. Я понимаю, реб Пинхас-Арье, что я не прояснил этот вопрос должным образом и, по правде сказать, недостаточно прояснил его и для себя самого, поэтому лучше всего нам помолчать. Я не думаю, что какой-либо разговор вообще может прояснить эту тему».
«Но ведь ваши слова это в точности мои слова», — возразил Пинхас-Арье.
«Мои слова — это ваши слова, и тем не менее мы не можем прийти к согласию. А почему мы не можем прийти к согласию? Из-за того раздора, который вы внесли в народ. Вы отделили одних евреев от других и рассматриваете каждого, кто не принадлежит к вашей компании, как человека, у которого нет — упаси и помилуй! — доли в Боге Израиля».
«Разве это мы разделили Израиль? — удивился Пинхас-Арье. — Ведь это вы совершили такой раздел, когда отделили себя от Торы и тем самым отделили себя от всего остального еврейства».
«Счастлив человек, который отбросил все сомнения и верит, что истина в его руках, — сказал я. — Только смотрите, держите ее покрепче, чтобы она не выпорхнула из ваших рук. А теперь, когда мы закончили наш разговор, мне действительно пора идти».
«Куда?» — спросил Пинхас-Арье.
«В старый Дом учения».
«Я пойду с вами», — сказал он.
«Подождите, я достану ключ и открою дверь».
Едва мы вошли в Дом учения, как Пинхас-Арье тут же запел: «Как прекрасны шатры твои, Иаков»[216], и начал превозносить Тору и всех, изучающих ее, и расхваливать меня за то, что я отринул идолов, которым поклонялся в молодости, и вернулся в Дом молитв. Но как только я вознамерился сесть, он потащил меня наружу. Чувствовалось, что все слова, которые он произнес во славу Торы и изучающих ее, пришли на его губы готовыми, из тех речей и проповедей, которые он привык произносить на собраниях. Возможно, он и впрямь любил Тору, но он так был занят тем, чтобы сделать ее любимой другими, что не успевал достаточно заниматься ею сам. А может, он считал, что исполняет свой долг перед ней, читая по странице из Талмуда на каждый день.
Пинхас-Арье, этот раввинский сын, — новый еврейский тип в Шибуше, хотя и родился в этом городе. Другие люди в Шибуше, те, что выросли там до войны, занимались Торой потому, что любили ее, или потому, что им больше нечего было делать. А этот Пинхас-Арье, да поможет ему Бог, никогда не открывал Книгу, во всяком случае, я не слышал от него слов самой Торы. Тем не менее он сделал разговоры о Торе частью своих занятий — как относительно дел, действительно касающихся Торы, так и относительно дел, которые к Торе никакого отношения не имели. Как и его отец, он любил рассказывать анекдоты. Но тот анекдот, который его отцу служил пряной приправой к разговору, у сына, человека поверхностного и смешливого, разрастался в целый рассказ. Как-то раз я сказал ему: «Я удивляюсь, как это вы все время шутите и веселитесь». А он ответил: «И я удивляюсь как это вы не любите анекдоты. Ведь говорят же, если хочешь понять народный дух, послушай народные шутки».