Однако, когда наступил первый день Нового года и он вышел совершить ташлих[250], он увидел мальчика, стоящего по другую сторону реки Самбатион. Он спросил: „Ты ли это, мой сын Ханох?“ Мальчик ответил: „Я твой сын Ханох, и я сделал так, как ты велел матери“. Отец тут же снял свои волшебные туфли и бросил их мальчику, чтобы тот надел их и перешел реку. Но руки отца ослабели от долгой учебы, а руки мальчика были малы, и туфли упали в реку и утонули. И поэтому мальчик не смог попасть к отцу и отец так и не смог встретиться с сыном. Они стояли друг против друга, один по одну сторону реки, другой по другую, а встретиться не могли. И тогда отец сказал: „Ничего не поделаешь, сын мой, значит, таково указание Святого и Благословенного. Возвращайся в Иерусалим и учи Тору, а когда настанет время прихода Мессии, я вернусь к вам вместе со всеми сыновьями Моисея и десятью коленами“. Мальчик вернулся в Иерусалим и всю жизнь изучал Тору и давал наставления народу Израиля».
Глава пятьдесят восьмая
О нескончаемых дождях
Раньше, когда я кончал какой-нибудь раздел Гемары, я тут же повторял его. Сегодня я этого не делаю, потому что меньше сижу в Доме учения, а больше гуляю по полям и лесам. А если выпадает хороший день, еще и купаюсь в реке. Воде свойственно бодрить душу и возвращать молодость телу — особенно когда ты купаешься в реке, в которой купался в детстве. Те воды, в которых я тогда купался, давно уже сошли в большое море и их проглотили там большие морские рыбы, но сама река все еще такая, как в дни моего детства. Только тогда здесь стояло много кабинок для переодевания, а сейчас нет ни одной. В прошлом, когда люди в Шибуше хорошо одевались, им нужно было чистое место, чтобы положить свою одежду, а сейчас, когда весь город одет как попало, люди оставляют свои вещи прямо на берегу.
Вспомнив об одежде, я вспомнил в этой связи, что сделал себе здесь новый костюм и купил новую обувь. И когда я выходил в город, люди смотрели на меня. Но было бы неправильно думать, будто они завидовали мне, — нет, они завидовали тем, кому я отдал свои старые одежду и обувь. Страшная бедность пришла в Шибуш. Как-то раз я выбросил картонную коробочку из-под сигарет, так один человек тут же ее подобрал. И зачем? Чтобы дома использовать вместо солонки.
Но такие дни, когда можно гулять или купаться в реке, выпадают нечасто. Чаще бывают дни, когда непрерывно льет дождь, и весь город плавает в грязи, и ты не можешь ни выйти, ни вернуться, если уже вышел. А поскольку невозможно целый день сидеть в гостинице или в Доме учения, а тебе хочется человеческого общения, ты припоминаешь, что обещал кому-то навестить его; и, выполняя свое обещание, отправляешься к нему.
Скольким я обещал и кому только я не обещал! Нет в городе человека, который не приглашал бы меня зайти к нему в гости. И не столько из гостеприимства, сколько от душевной скуки. Город маленький, событий в нем мало, вот каждый и хочет ублажить себя беседой. И теперь, не зная, к кому бы пойти, я решил сходить к портному Шустеру. Во-первых, ему я тоже обещался, а во-вторых, мне хотелось порадовать его жену, которая как-то сказала мне, что все ее дни — ничто в сравнении с тем часом, когда я сижу у нее.
Когда я вошел, Шпринца сидела в том большом кресле, которое Шустер привез с собой из Германии, и у ее ног лежали те две палки, на которые ей приходится опираться, чтобы перейти от кровати к креслу или от кресла к кровати, потому что страна Германия высушила ее ноги. Если бы не эти палки, она лежала бы, как неподвижный камень. Дверь в дом была открыта, и на ступеньке у входа стоял медный таз, а в нем сушились на солнце увядшие травы, которыми Шпринца набивает свою трубку и из которых заваривает себе чай, потому что это ее эликсир для сердца и лекарство для души — ведь эти травы растут у порога того дома, в котором она родилась, и всасывают свою жизненную силу из той же земли, из которой всосала ее она, и, когда такие травы заваривают и пьют, как настойку, тело тоже обретает эти силы и возвращается к молодости, словно вернулось в дом, где оно родилось. И даже когда дом этот разрушен, а его жильцы в изгнании, травы держатся за него и не покидают свое место, а если их вырывают из земли, они возвращаются, и прорастают снова, и приносят людям выздоровление.
«Если я еще не рассказывала господину, так пусть господин сядет, и я ему расскажу, что мой дед, мир ему, был самый настоящий грузчик, как и его отцы и отцы отцов, и сам отец его, мир ему, тоже был грузчик. И при этом господин должен знать, что все они были из тех грузчиков, которым нравится поднимать серьезные вещи, а не держать в руках какую-нибудь, извини меня, иголку, чтобы прокалывать ею ткань, как блоха прокалывает кожу, и если бы я рассказала господину, какие они все были сильные и могучие, так господин, наверно, сказал бы, как же так, Шпринца, если они были такие здоровые, почему же ты такая больная? Но не будем путать то и это, потому что я хотела рассказать господину о своем деде, мир ему, который тоже был грузчиком и, как положено всем грузчикам, не воздерживался от стакана водки, особенно если у него в кармане завалялся лишний грош, а тем более когда гроша не было и заботы ели его поедом, потому что такая беда еще больше требует выпить. А в те дни в нашем Шибуше было полно трактиров, и шинков, и кабаков, и пивных заведений, так что если человек пойдет туда, то обязательно найдет шинок, а пойдет сюда — наткнется на пивное заведение, и, куда бы человек ни свернул, ноги несли его к выпивке, и это не считая корчмы в центре города, которую прозвали „пропинация“
250