«Он нашел в траншее руку другого солдата».
«И ты полагаешь, что чужой рукой можно выполнить требования Галахи? Ведь сказано, что мертвый освобождается от выполнения заповедей, а тот, кто свободен от выполнения заповедей, не может освободить от них другого».
«Я не знаю», — говорит Рафаэль.
«Почему же ты сделал вид, что знаешь?»
«Пока ты не спрашивал, я знал. А когда ты спросил, я забыл».
«Я больше не буду тебя спрашивать. Иди, сын мой, иди…»
«А ты?»
«Я еще об этом не думал».
«Тогда оставь свои мысли».
«А ты? Ты разве не думаешь?»
«Если я думаю, я не вижу».
«А есть ли здесь что-то, что стоит видеть? Уж не те ли записки, которые я положил в свои туфли?»
«Пришел письмоносец, принес много писем, и на них много марок».
«Пойду посмотрю».
Он смотрит на мои ноги и спрашивает: «Как же ты пойдешь, если на тебе нет туфель?»
Я отвечаю: «Да, как странно, на мне действительно нет туфель. Как ты думаешь, не жена ли Лейбче забрала их, чтобы я не убежал?»
И тут появляется Гинендл и говорит: «Перестань разговаривать и займись своими стихами».
Я говорю ей: «Ты, наверно, принимаешь меня за Лейбче. Но ты ошиблась, Гинендл, ты ошиблась».
«Как я счастлив, что господин пришел к нам, — подает вдруг голос Лейбче. Этой ночью я видел господина во сне».
«Как это ты видел меня?» — удивляюсь я.
«Очень просто — вот так, как господин сейчас выглядит», — говорит Лейбче.
«Это тебе просто, а как на мой взгляд, совсем не просто, возражаю я. — А что это было тогда с суккой?»[255]
«Я не виноват в этом», — оправдывается Лейбче.
«Ты виноват, господин хороший, — говорю я. — Ты виноват, но я не сержусь на тебя».
Знаете ли вы, что он сделал мне, этот Лейбче? Если нет, я вам сейчас расскажу, послушайте. Перед праздником Суккот он приходит ко мне и говорит: «Можно, я сделаю себе сукку над вашей суккой?» Я говорю: «Сделай», хотя мог бы ему и отказать. И впрямь было бы лучше, если бы он сделал себе шалаш в каком-нибудь другом месте или не делал вообще. Ведь мало того что он перелагает Тору рифмованными стихами, этот Лейбче, — он к тому же отнюдь не строг в исполнении заповедей. Но так или иначе, мне почему-то не жалко, даже если он сделает себе сукку над моей, ведь он все равно не будет там сидеть во время праздника. И вот он пришел, и построил себе сукку над моей суккой, но построил так, что обе они выглядят теперь как одна сукка, только его часть больше и красивее моей. Я стою в недоумении: во-первых, потому, что невозможно отличить, где один шалаш, а где второй, а во-вторых… во-вторых… мне почему-то забылось, что во-вторых. А он говорит: «Давайте я их покрою обе вместе». Я обрадовался его предложению и вернулся к своей работе. А накануне праздника пришел с темнотой и вижу, что он расстелил над ними простыню с дырками, а не накрыл, как положено, ветвями. Я говорю ему: «Если покрытие сукки сделано не из растений, растущих на земле, а из чего-то составного, произведенного человеком, это нарушает ее кошерность». А он смотрит мне прямо в глаза и говорит: «А мне и этого хватит». Тогда я спрашиваю: «Где же я теперь буду есть в праздничные дни, если у меня нет сукки?» Но тут моя жена слышит мои слова и говорит: «Будешь есть в гостинице». Я говорю ей: «Ты здесь? А я еще не купил четыре растения[256] и боюсь, что лавки уже закрылись, ведь сегодня канун праздника и канун субботы, и они закрываются раньше. Как ты думаешь, может быть, поскольку первый день праздника выпал на субботу, я не стану покупать их вообще? Выполню заповедь с помощью общинного этрога, еще и сэкономлю на этом пару-другую шиллингов? Времена тяжелые, каждый должен экономить, а у меня к тому же дополнительные расходы на гостиницу…»
И тут я вижу Шуцлинга, который идет ко мне с улыбкой. Боже, какая жалкая у него улыбка, как потерта его одежда, как помята шляпа у него на голове — та самая, из вельвета, которую он купил новехонькой к празднику. Я здороваюсь с ним и думаю: вот, его жена не видела его уже девять месяцев, а он за это время почему-то уменьшился ростом и даже как будто обзавелся горбом. А ведь жена у него такая элегантная, несмотря на преждевременную старость. Я решаю было рассказать ему о его жене и детях, но меня вдруг пугает, что он отнимет у меня этрог, и поэтому я поворачиваюсь и убегаю, но, пробежав немного, останавливаюсь и думаю: а ведь лавки уже закрыты, чего же я бегу, лучше бы я постоял со своим другом. И мои глаза тут же подтверждают подсказку сердца, потому что праздничный день и впрямь уже начался и все лавки закрыты. Я поворачиваюсь и бегу в гостиницу, утешая себя тем, что хозяин гостиницы заработает на моем обеде, ведь других гостей у него нет. Но когда я прибегаю, оказывается, что ему подвернулась целая группа постоялиц и он так занят с ними, что едва открыл мне дверь. Я захожу в свою комнату и хочу умыться в честь праздника, но вижу, что в мою комнату набилось множество людей и все они толпятся возле умывальника. Я прошу их сесть за мой письменный стол, и они идут к нему, но тут в комнате появляются несколько женщин и зовут их, и они выходят. Я думаю: «Сейчас помоюсь», но тут в дверь стучится хозяин гостиницы со словами: «Еда стынет». Я вхожу в залу, а там сидят старые женщины и спокойно едят суп. Правда, Лейбче?
255
256