«А ваш отец?»
«И мой отец не отступает от своего. В одну из суббот он прошел перед пюпитром кантора и сказал, как положено: „Субботы Мои соблюдайте“[62], — так большинство молившихся застучали кулаками по столам, чтобы заглушить его слова, да еще выговорили ему после, потому что, видите ли, за две субботы до этого у них миснагдим[63] победили хасидов и постановили эти слова отныне не произносить. Отец после этого сердился всю субботу. А вот, кстати, и лавка нашего слесаря!»
Лавка была открыта, но слесаря в ней не было. Где же он? Оказывается, пошел в дом ячейки «Гордония»[64] починить там дверной замок. Я посмотрел на связку ключей, висевшую у входа, — нет ли там потерянного мною. Перебрал все, но своего не нашел.
Я повернулся к Баху: «Да простит меня господин, ему, наверно, трудно стоять на одной ноге?»
Бах сказал: «Если господин имеет в виду мою деревянную ногу, то для нее нет ничего лучшего, чем стоять на одном месте. Ей тогда кажется, что она — одно из лесных деревьев, и, возможно, она даже мечтает; чтобы из нее сделали кровать для принцессы».
Мы отправились в «Гордонию» и нашли слесаря. Он улыбнулся мне, как давнему знакомому. Как странно — все старики улыбчивы. И тот старик, которого я видел вчера во сне, и теперь этот слесарь. А вот большинство молодых последователей Гордона, напротив, выглядели сердитыми. Ну еще бы — оказывается, коммунисты выломали у них из дверей замок, вошли внутрь и испортили картины, теперь им придется ставить новый замок.
Хотя оба старика, вчерашний и сегодняшний, были похожи друг на друга, между ними была и разница. Тот, которого я видел во сне, был высокий и прямой, а слесарь, наоборот, щуплый, маленький, как школьник, согбенный, с опущенной головой. У ночного старика голова тоже была опущена, но у него это было из-за высокого роста — когда он хотел донести свои слова до моих ушей, то наклонялся ко мне, и тогда казалось, что он сутулится.
И так же, как они отличались ростом, они отличались и смехом. Смех того старика из Иерусалима был не смех, а, скорее, улыбка, которая на миг появлялась из морщин и тут же исчезала, да и улыбка эта тоже была не улыбка, а, скорее, тень улыбки. У слесаря же смех был как смех, и даже как несколько видов смеха, каждый из которых сам по себе был смех. Но каким бы смехом он ни смеялся, он при этом трясся всем телом, так что слышно было, как звенят на его поясе ключи и замки. Даже когда он не смеялся вслух, улыбка постоянно выглядывала из его морщин и освещала лицо — наверно, потому, что он был из последних хасидов Косова[65], а косовские хасиды верят, что наш мир создан для того, чтобы радоваться, потому что, пока человек находится в этом мире, он может сложить и зачесть на свой счет все исполненные им заповеди и сделанные им добрые дела. И поскольку человек при жизни пожинает лишь плоды своих деяний, то основной капитал накопленных им добродетелей остается ему для Мира грядущего. Поэтому каждый, кто принимает это учение в свою душу, может радоваться миру, в котором живет, и утешаться своими делами, и тем самым продлевать свои дни и годы. Вот почему косовские хасиды живут долго и радуются этому. И хотя их тела высыхают от старости, улыбка, проступающая в морщинах, придает их лицам некую влажность, которая орошает душу и радует взгляд.
Сказал ему Бах, этому слесарю: «Вот тот господин, который хочет сделать себе ключ».
Слесарь поздоровался с ним и радостно пожал мне руку. Я тоже был ему рад. Во-первых, потому, что он сделает мне ключ. А во-вторых, еще и потому, что в детстве я часто подходил к его лавке, стоял у входа и смотрел на висевшие там ключи и замки. В те дни мне очень хотелось иметь большой сундук с большим замком и большим ключом. И хотя от мечты о сундуке я впоследствии отказался, но о ключе продолжал мечтать и, бывало, лежал ночью в постели и представлял себе большой, тяжелый ключ, который человек достает из кармана, чтобы открыть им свой дом. Этот желанный ключ рисовался мне в самых разных формах, но все эти формы были несущественны для его главного назначения. Только представьте себе: вот стоит в центре города дом, а в том доме есть дверь, как во всех других домах, а на этой двери висит замок. И приходит мальчик из школы, и сует руку в карман, и достает ключ, и вставляет в замок, и поворачивает его туда-сюда, и тут же перед ним открывается весь его дом. А что же там, в этом доме? Стол, и лампа, и кровать, то есть ничего такого, чего бы не было в других домах, но эта минута, когда дом открывается ключом, что в руке мальчика, — ничто с ней не сравнится.
62
63
64
65