Но я вижу, Ханох, что ты не знаешь, что такое театр. Давай я тебе расскажу. Театр — это такой дом, куда приходят всякие зажиточные домовладельцы. Но зачем они приходят в этот дом, если у них есть собственный? Потому что человеку порой надоедает собственный дом и тогда он идет в другой. А этот другой дом, театр, он вот как устроен. Там работают люди, которые притворяются, будто не знают, что у домов есть стены, и делают вид, словно им поэтому известно все, что происходит внутри этих домов, и показывают хозяевам этих домов то, что вроде бы происходит в их домах, а те радуются, и смеются, и хлопают в ладони, и кричат: „Прекрасно! Прекрасно!“ Разве они не знают, что это совсем не прекрасно, поскольку это неправда? Но видишь ли, каждый из них думает, что это верно в отношении другого. Есть, однако, один человек, который так не думает, потому что этот человек живет сразу в двух этих домах и потому знает, что происходит в каждом».
Однако оставим театры и представления и поговорим лучше о чем-нибудь другом. Как-то раз я сказал ему, этому Ханоху, в каком году он родился. Ханох был очень удивлен. Он не знал, что само имя благочестивого еврея позволяет понять, в каком году он родился. Каким образом? В силу того, что имя «Ханох» было дано Ханоху в честь праведника ребе Ханоха из Олеска[75], поскольку этот праведник умер точно в год его рождения. Если бы наш Ханох родился на год раньше или годом позже смерти этого праведника, отец назвал бы своего сына именем другого праведника того, который умер точно в этот другой год.
Потом я тем же способом объяснил ему имя его лошади. Он говорит о ней: «Моя правая рука», а городские дети прозвали ее Кобылицей Фараона, однако на самом деле ее имя Ханушка, то есть уменьшительное от Ханох. Но так как негоже называть скотину именем праведника, я везде называю ее «Хенох».
«А теперь, — сказал я, — хорошо было бы выяснить, как нам называть твою телегу. Коляской ее назвать нельзя, потешу что, во-первых, в коляску запрягают сразу несколько лошадей, а во-вторых, у пророка Аггея сказано: „Опрокину колесницы и сидящих на них“[76]. Но ты, Ханох, человек скромный, тебе бы не возницей быть, а пастухом. Ходил бы ты со стадом овец или сидел, наблюдая за ними, и читал бы псалмы, как царь Давид, и вся Страна Израиля расстилалась бы перед тобой на юг, на север, на запад и на восток. Хочешь — сидишь на берегу ручья и говоришь себе: „Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим“[77], хочешь — поднимаешься на гору и говоришь: „Произращает на горах траву, <…> дает скоту пищу его“[78]. А если ты боишься разбойников, то зря. Было однажды, поднялся мальчик на вершину Эфраимских гор пасти своего ягненка. Пришел араб, украл ягненка и зарезал его. Мальчик горько плакал. Услышал его другой пастух, нашел араба и стал судить его судом Торы, как сказано в главе „Мишпатим“[79]. Пошел араб домой и принес отцу мальчика четырех овец за одного ягненка. Отец мальчика спросил: „Что это?“ Араб сказал: „Я украл у твоего сына ягненка и зарезал его, и пришел пастух из ваших, из сынов Моисеевых, и велел мне уплатить ущерб вчетверо“. Услышали эту историю другие сыны Израиля, поднялись все на вершину той горы и сказали тому пастуху: „Господин наш, сын Моисеев, нас каждый день грабят, нас каждый день режут, нас каждый день убивают, приходи пасти стадо, обреченное на погибель!“ Сказал тот: „Подождите минутку пока минет гнев Святого и Благословенного, и тогда Он даст нам разрешение вернуться в Страну Израиля. И положитесь на милость Благословенного, Который будет хранить вас, как пастух — свое стадо“».
79