В нашем городе тоже нашлись люди, которые пошли по этому пути. А когда главы поколения изгнали их из общины, они построили свою отдельную, хасидскую, синагогу, которую назвали «хасидим штибл» и которую остальной народ прозвал синагогой шутов, или «шулехл лейцим».
По мере того, как множились хасидские цадики, множились и сами хасиды. Одни следовали одному цадику, другие другому, и в нашем городе больше всего оказалось косовских хасидов, так что в конце концов они построили себе свой собственный молитвенный дом, «А косовер шулехл», — ту Косовскую синагогу, что на Королевской улице, недалеко от колодца над источником, из вод которого пил польский король Ян Собеский, возвращаясь из победоносных походов, и где мы теперь берем себе воду для мацы.
Когда Косовский цадик умер, его старший сын занял его престол, а младший переехал в Вижницу[166] и основал там свой. двор. В результате косовские хасиды разделились на два лагеря — одни пошли за старшим сыном, другие — за Вижницером. Однако среди тех косовцев, которые жили в нашем городе, не произошло никакого деления, и их сыновья не пошли ни за тем, ни за другим. Если не считать молитвенного канона «по обычаю Сфарад», у них вообще не осталось ничего из хасидских обычаев.
Прошло время, и в Шибуш пришли новые люди — те зятья, которые переехали жить к родителям своих жен, да и просто хасиды из окрестных местечек. Эти тоже выбрали местом своих молитв Косовскую синагогу, потому что там молились, по образцу изгнанников из Испании.
Но в городе было еще одно хасидское место — новый Дом учения. Его назвали новым, чтобы отличить от старого, и в нем молился наш учитель и гаон, городской раввин, который кроме своих занятий Торой корпел также над мудростью каббалы. Все славнейшие знатоки из мира Торы радовались его новым толкованиям Торы, а ищущие спасения приходили к нему за благословением. (Гаон Яаков-Мешулам Оренштейн, автор книги «Иешуот Яаков», в шутку сказал о нем: «Возблагодарим Господа, что этот мудрец встал на путь хасидизма, иначе мы бы не нашли в Доме учения ни единого человека — своей решительностью и осведомленностью он победил бы всех нас».) Этот раввин не оставил потомков, которые были бы сравнимы с ним, и, когда он умер, новый Дом молитв снова стал Домом учения для тех жителей нашего города, которые, подобно их отцам, молились по сефардскому канону, но не склонялись, в отличие от отцов, к хасидизму. В этом сила нашего Шибуша — он переживает нашествие нового и затем возвращается к прежнему (если не считать молитвенного канона Сфарад, который уже укоренился).
Но хотя сам хасидизм перестал существовать в новом Доме молитв, там еще оставалось несколько хасидов-одиночек. Правда, их было совсем немного, и они не смели поднимать голову. Если кто-то из них начинал, по старому хасидскому обычаю, танцевать или хлопать в ладоши, ему приказывали замолчать, напоминая: «Здесь святое место, а не ваш клойзл». А однажды, придя в свой Дом учения, люди нашли там гусиные косточки, потому что накануне вечером хасиды устроили там пир в честь новомесячья, и после этого весь Дом учения долго и возмущенно негодовал из-за такого осквернения Имени — святое место эти хасиды превратили в трактир.
В те дни Ружинский цадик[167] купил себе имение Поток вблизи Шибуша и поселил там в качестве цадика своего сына, который впоследствии перебрался в Чортков и прославился во всем хасидском мире под именем Чортковер[168]. У нас в Шибуше несколько человек тоже стали последователями этого молодого цадика и сняли себе отдельную комнату для молитв. К ним присоединились те несколько из хасидов, которые еще оставались в новом Доме учения. Со временем им стало тесно в одной комнате, и они построили себе клойз. Это был тот самый Портновский клойз в Шибуше, который со временем стал известен своими прекрасными людьми и прекрасными обычаями, потому что большинство молившихся там отличались замечательным знанием Торы и славились своими хорошими манерами, а поскольку они хорошо разбирались в мелодиях, их молитва была приятной — без того шума и криков, какими славятся другие хасиды, и без застывания на месте, как у миснагдим, а такая, как у ружинских хасидов, которые всегда помнят, перед Кем стоят. И насколько приятна слуху была их молитва, настолько же приятен глазу был их внешний вид. У них не было тех растрепанных пейсов, всклокоченных бород и голых шей, которые отличают, скажем, хасидов Белза[169]. У чортковских хасидов пейсы были ухожены, бороды гладки и шеи закрыты. И речь их была такой же, как внешний вид, — спокойной, а не крикливой. В обычные дни они занимались торговлей и учили Тору, в праздники угощались в своем клойзе вином с орехами, веселили душу танцами и песнями, а в субботние вечера после трапезы собирались вместе, пили вино, ели тушеную фасоль с перцем и пели: «Будет радоваться тебе Бог твой, как жених радуется невесте», услащая встречу пересказом разных историй и словами Торы. А в дни поминовения своего цадика устраивали большую трапезу с мясом и вином, с песнями и танцами. На звуки шумного веселья приходили туда и случайные люди, смотрели и дивились тому, что богобоязненные евреи так лихо танцуют. И пока такой зевака стоял и смотрел, к нему подходил кто-нибудь из хасидов, тащил его в общий круг и начинал танцевать с ним, и тогда сердце пришедшего тоже загоралось весельем, и он присоединялся к празднику хасидов Чорткова.
166
167
168
169