Мы с женой и детьми вышли живыми, и «меч из пустыни»[182] нас не поразил. Но имущество мое было разграблено, мои книги были преданы огню, а дом, в котором я намеревался жить, был разрушен. Господь дал, Господь взял. Будь благословен Господь. Хвала Ему, что мы уцелели. Но все содержимое моего дома и все мои книги пропали. И я, для которого каждая моя вещь в Стране была точно часть моего тела и каждая книга — точно часть души, внезапно ощутил глубочайшее потрясение, и духовное, и физическое.
Моя жена восприняла произошедшее еще тяжелее меня. После арабского погрома у нее просто опустились руки. И когда другие начали возвращаться к развалинам и отстраивать свои дома, мы не нашли в себе сил вернуться. У того, кто прожил большую часть отпущенного ему срока и дважды перенес гибель своего дома и всех своих трудов, сил уже не остается. Она уехала с детьми в Германию, к своим родственникам, а я направился в свой родной город в Галицию.
О том, что я делаю в своем городе, я рассказываю в этой книге, а о том, что делает моя жена в Германии, она рассказывает в письмах ко мне. Из ее писем я вижу, что она не страдает от жизни за границей, напротив — она обрела там даже какую-то щепотку радости, потому что сбросила с себя тяжесть забот о доме, обо мне и о наших гостях и получила свободу заниматься детьми, растить их, воспитывать и учить. Правда, малыши немного скучают по Стране Израиля и, чуть случается с ними что-нибудь плохое, сразу же говорят: «А в Иерусалиме такого не было». И о моей жене вы тоже могли бы, пожалуй, сказать, что она немного скучает по Стране Израиля, особенно по ее климату, хотя ей приятно жить за границей — она там отдыхает, а наши дети знакомятся со своими родственниками и узнают историю своей семьи. Они уже болтают по-немецки и веселят родственников жены своей интонацией, слегка похожей на ивритскую. И в свою очередь учат тамошних маленьких родичей ивриту. Этак те скоро будут знать иврит лучше, чем германский раввин. Уже было однажды — один из малышей сказал ему: «Возьми табуретку», а раввин не понял это слово. Был там в гостях один профессор, так он сказал: «Колоссально, эта девочка знает язык Талмуда — ведь это слово не упоминается даже в словаре Гезениуса[183], только в словаре Талмуда и мидрашей».
Я не тороплю жену вернуться, и она не торопит меня. Пока не исчерпана мера нашего изгнания, мы оба остаемся за границей: она у своих родственников, я в своем родном городе, и мы каждую неделю навещаем друг друга в письмах. Я пишу ей обо всем, о чем могу написать, и она пишет мне обо всем, о чем можно написать оттуда.
Некоторые из моих друзей в Израиле тоже навещают меня в письмах. Иным я отвечаю, иным нет. Отвечаю тем, которым мне нечего ответить, и не отвечаю тем, которым я мог бы многое сказать. Им я не отвечаю потому, что они близки моему сердцу и я непрестанно беседую с ними в душе, а поскольку мне многое хочется им сказать, я не успеваю записывать все это на бумаге и откладываю ответ со дня на день и с недели на неделю. Но жене и детям я пишу регулярно, есть у меня что им сообщить или нет. А с тех пор как рабби Хаим взял на себя заботы о Доме учения, я пишу им еще чаще.
Событий у меня здесь мало, а слов я пишу много и еще добавляю — на полях письма или между строк. И мысленно вижу, как жена сидит в одиночестве, и переворачивает это письмо и так и эдак, и щурит глаза, чтобы разглядеть каждую букву. Я рад, что она уделяет так много времени моим письмам, не то что иная женщина, которая пробегает глазами мужнино письмо и тут же откладывает его в сторону, — а она, возможно, и перечитывает его еще раз, а то и читает вслух, как я читаю ее письма. С той разницей, что ее голос приятнее моего.
Свои собственные письма к ней я тоже читаю себе вслух. У меня есть на то причины — голосу свойственно переносить слова с места на место, и порой два места, даже далеких друг от друга, вдруг соединяются с помощью голоса и как бы сливаются в одно.
На этот раз, кончив писать жене и детям, я вдруг подумал: ручка в руках, почему бы мне не написать в Страну Израиля, пусть мне пришлют посылку с апельсинами. Душе уже опостылела ежедневная картошка, и она тоскует по благословенному плоду, вид которого радует и сердце, и глаз. Картошка, конечно, тоже дозволенная еда, и над ней тоже произносят благословение, но апельсины все же приятней. Недаром Страна Израиля удостоена этих плодов. Впрочем, в ней каждый плод приятен, ибо это Святой и Благословенный посадил их в Своем саду, имя которого — Страна Израиля.