В тот вечер он много размышлял. Если Таунли прав и его «нет» относится не только к замечанию насчёт бедняков, а вообще ко всей системе, ко всему спектру недавно усвоенных Эрнестом идей, то они с Прайером на ложном пути, это совершенно ясно. Таунли не вступал в спор; он трижды произнёс всего лишь одно коротенькое слово, но оно оказалось посевом того микроба, который, попав в благодатную питательную среду эрнестовой души, стал тут же множиться.
У кого, размышлял он, более правильный взгляд на вещи и на жизнь в целом, у Таунли или у Прайера? Кому из них лучше подражать? Ответ прозвучал в его сердце незамедлительно. У людей типа Таунли открытые и добрые лица; по ним видно, что они и сами чувствуют себя свободно и раскованно, и всякого, имеющего с ними дело, тоже в меру возможности успокоят и избавят от смущения. У Прайера и его друзей лица совсем не такие. Почему он ощутил молчаливое осуждение в первый же миг встречи с Таунли? Разве тот не христианин? Разумеется; он верит в англиканскую церковь, тут и говорить нечего. Как же может он заблуждаться, раз стремится действовать в согласии с общей для него и Таунли верой? Он старается вести тихую, скромную жизнь в посвящении себя Богу, тогда как Таунли, судя по всему, ни о чём подобном не помышляет, а просто старается уютно жить в этом мире и быть как можно более приятным, в том числе и внешне. И он человек именно приятный, а Эрнест, Прайер и иже с ними — нет. Уныние овладело им, как в старые времена.
Потом пришли мысли ещё более мрачные. Что если он попал в руки обыкновенных мошенников, материальных, а не только духовных? Он очень мало знал о том, что происходит с его деньгами; он поручил все денежные дела Прайеру, и тот, хотя всегда по первому требованию и выдавал ему наличные на расходы, явно раздражался, когда его спрашивали, что происходит с основной суммой. Ведь было условлено, говорил он, что этим занимается он, а Эрнесту лучше не отвлекаться от того, а иначе он, Прайер, вообще откажется от идеи Колледжа духовной патологии; и так он запугивал Эрнеста или умасливал — в зависимости от того, в каком настроении его находил. Эрнесту казалось, что дальнейшие расспросы выглядели бы так, будто он не верит Прайеру на слово, что он зашёл уже слишком далеко, и отступать, не теряя чести и порядочности, уже нельзя. К тому же это означало бы искать на свою голову новых приключений без всякой на то необходимости. Прайер немного раздражителен, но он джентльмен и на диво дельный человек, так что деньги, несомненно, однажды вернутся к нему в целости и сохранности.
По части сего последнего источника беспокойства Эрнест сумел себя уговорить, что же до другого, то тут он начинал ощущать, что для его спасения должен появиться откуда-нибудь — а откуда, он не знал, — какой-нибудь добрый самаритянин[213].
Глава LVIII
Назавтра мой герой ощутил новый прилив сил. Накануне он достаточно наслушался голоса лукавого, и больше уж на его козни не поддастся. Он избрал себе жизненный путь, и теперь просто обязан твёрдо его держаться. Если он неудовлетворён, то это, должно быть, потому, что ещё не отдал всего ради Христа. Посмотрим, сможет ли он сделать больше, чем делает сейчас, и тогда, быть может, путь его озарится.
Сделать для себя открытие, что не очень-то любишь бедняков, — это всё очень мило; но ведь уживаться-то с ними всё равно надо, ибо именно в их среде должна осуществляться его деятельность. Люди, подобные Таунли, очень добры и тактичны, но только — он хорошо это понимал — до тех пор, пока не станешь им проповедовать. С бедными управиться легче, и пусть Прайер глумится на здоровье, а он пойдёт к ним, пойдёт ещё дальше, чем прежде; он попробует привести к ним Христа, коли уж они сами Его не ищут. И начнёт он со своего дома.
Так, кто первый? Ясное дело, лучшего начала, чем портной, живущий прямо у него над головой, не найти. Это тем более желательно, что он не только категорически нуждается в обращении, но и, обратившись, перестанет избивать свою жену в два часа ночи, и жить в доме станет гораздо приятней. Итак, он прямо сейчас отправится на верхний этаж и побеседует с этим господином.
Но сначала, подумалось ему, хорошо бы набросать нечто вроде плана кампании; и вот он придумал несколько изящных поворотов темы, которые должны недурно сработать, — ну, то есть, в случае, если мистер Холт соблаговолит отвечать на предложенные ему вопросы в соответствующие моменты беседы. Однако мистер Холт — неповоротливая туша с бешеным темпераментом, и, пришлось Эрнесту признать, никогда не знаешь, что может вывести его из равновесия. Из девяти портных, как говорится, не сделаешь одного священника, но и из девяти эрнестов не сделаешь одного холта. Что если портной впадет в буйство, как только Эрнест взойдёт на порог? Что тогда? Мистер Холт у себя дома и имеет право ожидать, чтобы его не беспокоили. Да, это его юридическое право, но разве и моральное тоже? Нет, Эрнест так не считает, принимая во внимание его образ жизни. Ну, хорошо, оставим это; если этот человек впадет в буйство, что сможет сделать Эрнест? Павел в Ефесе боролся с дикими зверями[214] — это, конечно, было совершенно ужасно, — но, может быть, они были не такие уж дикие, эти звери? Заяц или канарейка тоже дикие животные; но уж там дикие или не совсем дикие, а никаким зверям не устоять против апостола Павла, ибо он был исполнен Духа; чудом было бы, если бы невредимыми остались именно дикие звери, а не апостол Павел; но Павлу павлово, Эрнест же понимал, что не посмеет начать обращение мистера Холта с драки. Какое! Когда он услышал, как миссис Холт вопит «убивают», он закрылся с головой одеялом и принялся ждать, когда начнут капать на пол просочившиеся через потолок капли крови. Его воспалённое воображение воспринимало любой звук как «кап-кап-кап», а пару раз ему даже показалось, что кровь уже капает на его одеяло; но он ни разу не попытался пойти наверх и спасти бедную миссис Холт. К счастью, всякий раз наутро миссис Холт оказывалась в добром здравии.