Размышляя далее, он вспомнил, что всё складывается хорошо для тех, кто любит Бога; возможно ли, спрашивал он себя, что и он старается, как уж может, Его любить? Он пока не осмеливается ответить «да», но изо всех сил постарается, чтобы это было так. Затем ему на ум пришла эта благородная ария из Генделя: «Великий Бог, ещё лишь смутно познан»[236], и он ощутил в себе такое, чего не ощущал никогда. Он утратил веру в христианство, но его вера в нечто — он не знал, во что именно, но явно в то, что есть некое нечто, ещё лишь смутно познанное, делающее правое правым и неправое неправым, — его вера в это нечто делалась день от дня всё твёрже и твёрже.
И снова замелькали в его голове мысли о силах, которые он ощущал в себе, и о том, как и где они могут найти себе выход. И снова тот же инстинкт, что привёл его к жизни среди бедняков, потому что это было самое близкое, за что он мог ухватиться хоть с какой-то ясностью, пришёл ему на помощь. Он думал об австралийском золоте и о том, как жившие среди него никогда его не видели, несмотря на его изобилие в их непосредственном окружении: «Золото есть повсюду, — восклицал он про себя, — для тех, кто его ищет». Не может ли быть так, что вот, приходит его час, и уже близок, стоит только хорошенько поискать в ближайшем своём окружении? Ведь что такое его нынешнее положение? Он потерял всё. А нельзя ли превратить это в благоприятную возможность? Может быть, ища силы Господней, он, как и апостол Павел, узнает, что она совершается в немощи[237]?
Ему нечего больше терять; деньги, друзья, доброе имя — всё потеряно надолго, вероятно, навсегда; но вместе со всем этим улетело прочь и ещё что-то. Я говорю о страхе перед тем, что могут ему сделать люди. Cantabit vacuus[238]. Кто сумеет обидеть его больше, чем обидели уже? Дайте ему простую возможность зарабатывать себе на хлеб, и не будет ничего в мире, на что он не пошёл бы, если оно сделает мир сей хоть немного лучше для тех, кто юн и достоин любви. Такое великое утешение обрёл он в этих помыслах, что чуть ли не желал уже, чтобы репутация его была загублена ещё полнее, — ибо он видел теперь, что это как с душой человеческой — кто хочет сберечь её, тот потеряет, а кто потеряет, тот обретёт[239]. У него никогда не хватило бы мужества отдать всё ради Христа, но вот теперь Христос в милости Своей взял всё, и что же? кажется, что всё обретено снова!
Тихо текли дни, и вот он постепенно пришёл к пониманию, что христианство и отрицание христианства в конце концов сходятся, как сходятся вообще все крайности; драка идёт о словах, не о сущности; с практической стороны, у римской церкви, англиканской церкви и атеизма одни и те же идеалы, которые соединяются в джентльмене, ибо совершенный святой — это совершенный джентльмен. Дальше он пришёл к пониманию того, что не очень важно, какое поприще — религиозное или вовсе атеистическое — человек выбирает, лишь бы только он следовал ему с великодушной непоследовательностью и не настаивал на его истинности, пока все кругом не поумирают. Опасность кроется не в самой догме и не в отсутствии догмы, а в бескомпромиссности, с которой догме следуют. Это был венец доктрины; придя к этому, он не уже пожелал бы нападать даже на самого папу римского. Архиепископ Кентерберийский мог теперь скакать вокруг него и даже клевать крошки у него с ладони, не опасаясь никакой соли себе на хвост. Сей осмотрительный прелат мог быть другого мнения, но дроздам и скворцам, скачущим по нашим газонам, не следовало бы питать более недоверчивости к бросающей им в зимний день хлебные крошки руке, чем архиепископу — к моему герою.
238
Полный текст Ювенала (Сатиры, 10.22.): «Cantabit vacuus coram latrone viator» (лат.), т. е. «безденежный путник будет петь при виде грабителя».