Итак, мне ничего не оставалось, как только смириться с неизбежным, так что я пожелал своему юному другу удачи и предложил денег, сколько понадобится для открытия мастерской, если его сбережений окажется недостаточно. Он поблагодарил, попросил, чтобы я всегда чинил свою одежду только у него и по возможности доставал подобные заказы от других, и оставил меня наедине с моими размышлениями.
Когда он ушёл, я разозлился ещё больше, чем пока он был у меня. Его честное, мальчишеское лицо сияло счастьем, какое редко его посещало. Если не считать Кембриджа, он вообще едва ли знал, что значит счастье, да даже и там жизнь его была омрачена, как у человека, для которого самые великие врата мудрости наглухо закрыты. Я достаточно познал мир и достаточно узнал Эрнеста, чтобы это разглядеть, но для меня было невозможно, или я считал невозможным, ему помочь.
Надо ли мне было постараться ему помочь или нет — я не знаю; я знаю, однако, что у всех животных молодняк часто требует помощи в таких делах, в которых, как априори скажет всякий, никаких трудностей быть не должно. Всякий скажет, что детёныша тюленя не надо учить плавать, а птенца — летать, хотя на практике детёныш тюленя тонет, если его бросить на глубину до того, как родители научат его плавать, и также птенец хоть даже и орла не сумеет летать без выучки.
Я признаю, что преумножать добро, в принципе приносимое образованием, есть веяние времени, но усердствуя в большинстве дисциплин, мы пренебрегаем другими предметами, преподать которые с умом никому бы не повредило.
Я знаю, сейчас модно говорить, что молодёжь должна сама до всего докапываться, и так оно, вероятно, и было бы, если бы с ними играли честно — хотя бы не расставляли препон. Но с ними редко играют честно; как правило, с ними жульничают; разнообразные шулера продают им камни в таком многообразии форм и размеров, что они уже вполне сходят за хлеб.
Тут уж кому что выпадает; кому судьба — препон у них мало, кому борьба — препона за препоной; по большей же части, если кто и спасается, то так, как бы из огня[244].
Пока Эрнест был со мною, Эллен ходила в поисках мастерской по южному берегу Темзы, неподалёку от «Слона и крепости»; тогда это был почти новый и очень перспективный район. К часу дня она высмотрела несколько вариантов, и можно было уже выбирать, и еще засветло наша пара этот выбор сделала.
Эрнест привёл Эллен ко мне. Мне видеть её не хотелось, но отказаться было неудобно. Он выложил несколько шиллингов из своего скудного запаса на её гардероб, так что одета она теперь была аккуратно и выглядела, право, настолько хорошенькой и добропорядочной, что удивляться эрнестовой страсти не приходилось, особенно если принять во внимание все прочие обстоятельства дела. Мы, конечно же, инстинктивно невзлюбили друг друга с первого же взгляда, но Эрнесту каждый из нас сказал, что впечатление получил самое благоприятное.
Затем меня повели смотреть мастерскую. Пустой дом похож на бродячую собаку или на безжизненное тело. Тление охватывает разом все его части, а что пощадит плесень и ветер, и погода, порушат уличные мальчишки. Эрнестова мастерская в её необитаемом виде была довольно грязным, неприглядным помещением. Дом был нестар, но построен дёшево и кое-как, и жизнеспособности в его конструкции не было. В нём можно было поддерживать здоровье даже месяцами кряду, но только если содержать его в тепле и покое. А теперь он уже несколько недель стоял пустой, и ночами в него забирались коты, а днём мальчишки били его стёкла. Пол в приёмной был завален землёй и камнями, а в проходе к подвалу валялась дохлая собака, которую убили на улице и забросили в первое попавшееся неохраняемое помещение. По всему дому разносился тяжёлый запах, но шёл ли он от жуков, от крыс, от котов, от водостока или от всего вместе, я определить не мог. Оконные рамы не закрывались, хилые двери висели косо; в нескольких местах недоставало плинтусов, а в полу во множестве зияли дыры; замки защелкивались неплотно, обои были оборванны и засалены; лестницы едва держались, ступени поддавались под ногой.