Глава LXXIII
Ладили они с Эллен великолепно, чему, надо полагать, немало способствовало столь огромное между ними неравенство, что ни Эллен не стремилась возвыситься до его уровня, ни он не стремился её возвысить. Он был к ней очень привязан и очень добр; у них были кое-какие общие интересы; у каждого было за плечами такое, о чём другой был хорошо осведомлён; характеры у обоих были прекрасные — чего же боле? Эллен не ревновала Эрнеста к его обычаю проводить большую часть времени после рабочего дня в передней гостиной второго этажа, где я время от времени его навещал. Она могла свободно, если бы пожелала, прийти и побыть с ним, но как-то всё получалось так, что она находила, чем себя занять внизу. Ей хватило такта поощрять уходы Эрнеста из дома по вечерам, когда ему приставала охота, нимало не заботясь о том, чтобы он брал с собой и её, — и Эрнеста это в высшей степени устраивало. Я бы сказал, что он был в браке счастлив, как редко кто.
Поначалу ему было очень неприятно встречать старых знакомых, что время от времени случалось, но это скоро прошло; кто-то отвернулся от него, от кого-то он сам; первые пару раз это было мучительно, а потом стало даже приятно; когда же он начал понимать, что дела у него идут хорошо, ему стало очень мало дела до того, кто и что станет говорить о его прошлом. Это, конечно, обидно, когда тебя покроют со всех сторон, но в смысле воспитания характера человеку крепкого нравственного и интеллектуального покроя это только на пользу.
Ему не составляло труда держать свои расходы на низком уровне, ибо пристрастия к роскоши у него не было. Он любил театр, любил выезжать на природу в воскресенье, любил табак, а больше ничего особенно и не любил, кроме письма и музыки. Если говорить о концертах в общепринятом понимании, то их он терпеть не мог. Он боготворил Генделя; ему нравился Оффенбах и его мелодии, распеваемые на улицах, а ко всему, что между этими двумя крайностями, он был совершенно равнодушен. Музыка, следственно, стоила ему недорого. Что до театров, то я добывал им с Эллен контрамарки на всё, чего бы он ни пожелал, так что театр и вовсе ни гроша ему не стоил. Воскресные выезды на природу были мелочью; за шиллинг-два он мог взять билет в оба конца до места достаточно удалённого от города, чтобы хорошо погулять и отвлечься от повседневности. Эллен съездила с ним несколько раз, а потом сказала, что это для неё слишком утомительно, и что у неё есть несколько старых друзей, с которыми она хотела бы иногда встречаться, но что они и Эрнест, сказала она, вряд ли поладили бы, так что пусть уж лучше он ездит один. Это звучало так разумно и настолько точно отвечало чаяниям самого Эрнеста, что он с готовностью попался на эту удочку и не заподозрил опасности, ставшей для меня вполне очевидной, как только я услышал, как она всё это обставила. Но я молчал, и какое-то время всё шло по-прежнему хорошо. Как я уже сказал, одно из величайших его удовольствий было писать. Если человек носит в кармане маленький этюдник и то и дело заносит в него всяческие зарисовки, значит, у него художнический инстинкт; препятствий на пути его развития может быть множество, но инстинкт определённо есть. Писательский инстинкт можно распознать по тому, что у человека в жилетном кармане имеется блокнотик, куда он заносит всё, что привлекает его внимание, или всё хорошее, что он услышит, или цитату, которая может когда-нибудь пригодиться. Такая книжка была у Эрнеста при себе всегда. Ещё в свою бытность в Кембридже он приобрёл эту привычку безо всякой подсказки со стороны. Время от времени он переносил свои заметки в тетрадь, и по мере их накопления ему приходилось их так или иначе систематизировать. Когда я об этом узнал, я понял, что у него писательский инстинкт, а когда увидел эти его заметки, у меня появились на его счёт большие надежды.
Долгое время он меня ничем не утешал. Его тормозила природа выбираемых им предметов — большею частью метафизических. Вотще старался я переключить его внимание на другие, более интересные читающей публике. Когда я упрашивал его попробовать перо на каком-нибудь симпатичном, изящном рассказе, полном того, что люди больше всего знают И любят, он принимался за трактат о том, на какой почве зиждется любая вера.
— Ты ловишь рыбу в мутной воде, — говорил я, — или будишь спящих собак. Ты стараешься заставить людей вернуть на сознательный уровень то, что у разумных людей давно уже спустилось на уровень подсознательного. Те, кого ты хочешь пробудить от спячки, обогнали тебя, а не отстали, как ты себе воображаешь; это ты тащишься позади, а не они.
Он не мог этого понять. Он сказал, что работает над эссе о знаменитой сентенции святого Викентия Леринского «quod semper, quod ubique, quod ab omnibus»[245]. Это тем более раздражало, что при желании он был способен на гораздо большее.
245
«Во что везде, всегда, все верили (то истинно)», одна из ранних (V в.) формулировок критерия истинности христианского вероучения, сделанная монахом Викентием Леринским (ум. 445 г.) в знаменитом трактате «Commonitorium» под псевдонимом Перегрин.